Серебряная Элита - Дани Франсис

Другой с ним не соглашается:

– Я слышал, Вейленс безупречно точно предсказывает будущее. У нее не было еще ни одной ошибки.

Черт! Звучит пугающе. Чувствую укол страха, но стараюсь поскорее от него отделаться; нет сил беспокоиться еще и о том, не явится ли Джейд видение обо мне. Сейчас в моей жизни хватает и куда более непосредственных угроз.

– Зря допускают на базу уродов вроде нее! – бормочет Брайс.

Несколько человек смотрят в ее сторону с удивлением. Редко случается, чтобы кто-то критиковал Систему.

Брайс замечает эти взгляды и добавляет, словно обороняясь:

– Я никогда не усомнюсь в действиях Генерала, но, по-моему, он ведет опасную игру. Как можно доверять кому-то из этих?

– Она уже десять лет ему служит, – замечает кто-то.

Но Брайс не желает сдавать назад:

– И что? Это не делает ее менее опасной!

Забавно, что способности Джейд вызывают у этих примов в равной мере страх и уважение. По одному ее слову Хэдли исключил из Программы ни в чем не повинного курсанта – это о многом говорит. Но в то же время все откровенно боятся ее силы. И это, пожалуй, еще любопытнее.

На мой взгляд, способность предсказывать будущее не так уж страшна. Это не то, чего я желала бы для себя, но что такого ужасного может сотворить предсказатель? Пообещать кому-нибудь, что он погибнет страшной смертью? Разбить мечты курсанта, жаждавшего служить в Серебряном Блоке?

Мне известны способности куда опаснее этой.

_______

Появление Джейд не дает мне уснуть ночью. Помаявшись без сна, выбираюсь на крышу. Я не была здесь с тех пор, как убили Бетиму, от этого воспоминания сжимается горло. Долго смотрю на темное пятно на гравии, там, где пролилась ее кровь.

Не могу поверить, что Роу, убивший другого курсанта, все еще с нами.

Подхожу к краю крыши. Сегодняшние учения были утомительными, но сна у меня ни в одном глазу. Не могу отделаться от мыслей о внезапном исключении Питера. Предсказательница напророчила ему мрачную судьбу – и его выгнали, повинуясь одному ее слову… С другими провидцами я никогда не встречалась. Трудно сказать, насколько точны их предсказания. Что, если она ошиблась?

И кто знает, если просто предупредить о будущей ошибке, быть может, он бы ее не совершил?

Вот бы поговорить об этом с дядей Джимом! И сейчас я иногда пытаюсь с ним связаться, задумавшись, машинально ищу его энергетическую сигнатуру – и не нахожу ничего, кроме пустоты. Не знаю, зачем пробую снова и снова. Мучусь, но не могу от этого отказаться.

Одиночество грызет меня: я тоскую по Тане, тоскую по своей жизни – и вместо Джима связываюсь с Волком.

– Привет! – Его низкий голос окутывает меня, как теплое одеяло.

– Привет! Как сегодня океан?

– Там, где я, всегда спокойно.

– А корабли бывают? – Никогда не плавала на корабле. Если честно, меня это и не слишком привлекает.

– Прямо сейчас смотрю на корабль. Тот же, что и всегда, стоит на якоре в бухте. Белый с голубой полосой по борту. На капитанском мостике развевается красный флаг.

– У него есть название?

– Не видно, он слишком далеко.

– Давай сами придумаем!

– У меня с названиями беда. Давай лучше ты.

– Ну, например… «Непросыхающий»?

– Блин, Маргаритка!

– А может, «Нессущийся»? – Я смеюсь собственным шуткам, но тут же захлопываю рот, вспомнив, что меня могут услышать.

Его смех щекочет мне ухо.

– Совсем не так остроумно, как ты думаешь.

– Но ты же смеешься!

– Над тобой смеюсь!

– Да ладно, Волчонок, так я и поверила!

На несколько секунд замолкаю, глядя в пространство. Вспоминаю опрокинутое лицо Питера, наказанного за преступление, которого он не совершал. Обвиненного в убийстве шестерых, которые пока живы и здоровы.

– Ты веришь в судьбу? – спрашиваю я у Волка.

– Не знаю… Может быть. Порой кажется, что я сам властелин своей судьбы, но затем что-то случается, и я понимаю – нет, моей жизнью управляет какая-то иная, более могущественная сила.

– Но если так, зачем вообще к чему-то стремиться? Если все уже предрешено, то наши действия, наши решения бессмысленны, разве не так?

Он отвечает не сразу:

– А может быть, наши решения и есть часть судьбы? Может быть, наша судьба не предопределена – на нее влияет то, что мы делаем?

Несколько секунд я размышляю над этой идеей.

– Ты хочешь сказать, что мы до некоторой степени властны над своей судьбой, но наша власть ограничена обстоятельствами?

– Именно. Возможно, основную траекторию своей жизни мы изменить не можем. Но изменить какие-то подробности – вполне в нашей власти. Это как плыть с океанским течением. Изменить направление течения мы не можем, но можем сами прокладывать свой путь.

Я провожу рукой по волосам, глядя вниз, на темные строения базы. Мысль, что у нас все же есть какая-то власть над собственной жизнью, пожалуй, меня успокаивает. Однако не могу стряхнуть тревогу, гнездящуюся на дне сознания. Что готовит мне будущее? Верно ли, что мой путь предопределен, или я могу кроить свою судьбу, как пожелаю?

Возвращаюсь в спальню. Свет уже погашен, но некоторые курсанты еще не спят, их лица освещает бледный свет мини-коммов. Не спит и Кейн. Лежит, укрывшись одеялом до пояса, демонстрируя обнаженную грудь – широкую и мускулистую, полускрытую тенями.

Я сажусь на кровать, чтобы зашнуровать ботинки.

– Все хорошо? – тихо спрашивает Кейн.

– Я не устала. Хочу прогуляться.

– Главное, Хэдли на глаза не попадись!

Плевать на Хэдли. Каждое мое движение отслеживают камеры. Как только выйду, Кросс сразу об этом узнает.

Не знаю только, надеюсь или боюсь его встретить.

Ночной воздух чист и свеж. Но мне нет покоя. Я бесцельно брожу в темноте, тишину спящей базы нарушает лишь приглушенный звук моих шагов. Наконец снова оказываюсь возле Южной Площади – вспоминаю дядю Джима и то утро, когда мы с ним расстались навеки.

Но, едва ощутив тяжесть одиночества, слышу за спиной шаги.

– Вечно мне приходится за тобой гоняться! – разрывает тишину голос, от которого по спине у меня проходят мурашки.

Я оборачиваюсь. Кросс стоит от меня в нескольких футах, темный силуэт подсвечен бледным сиянием луны.

– Я тебя не заставляю. Мог бы не выходить. Ты же знаешь, я не убегу.

Кросс подходит ближе:

– Значит, надо было остаться дома?

– Если хотел.

Я изображаю равнодушие. Но не могу отрицать: чем ближе Кросс, тем чаще и взволнованнее бьется сердце.

Стоило бы отступить, сохранить расстояние между нами, но я не в силах двинуться с места.

– Значит, – говорит он неторопливо, – не появись я здесь, ты бы ничуть не огорчилась?