Сердце зимы - Снежана Чехович

Одри, сидя передо мной на корточках, выпытывала, как я себя чувствую и не нужно ли вызвать скорую. Сколько она слышала из того, что наговорил Дуглас? Если пошла сразу за мной, то — слишком многое.

Дайана всё-таки оттащила Ронни, усадила на стул, которым я едва не зашибла Дугласа, и теперь деловито осматривала его начавшее синеть от синяков лицо. Дуглас развалился на ступеньках и пытался остановить хлещущую из разбитого носа кровь.

Одри очень хотелось подойти к нему и помочь — я видела, как она мнётся, не решаясь оставить меня. Но когда она заговорила, я поняла, что была и другая причина того, что она не двигалась с места.

— Зачем ты такое сказал? — громко спросила она. — Ты сильно обидел и Дайану, и меня.

— А мне не по хрен ли? — Дуглас прижал к носу пальцы. — В жопу себе свои обиды засуньте. Не девки, а сплошь истерички.

— Завались, — рявкнула Дайана.

— Курицы тупые!

— Но… Мы же… — на Одри было жалко смотреть. — Как ты можешь такое говорить? Мы же вместе...

Он фыркнул и тут же болезненно поморщился.

— Ты в своём уме?

Ронни сплюнул кровь — Дуглас при ударе в челюсть разбил ему губы о зубы, — и встал со стула.

— Ещё слово об Одри скажешь, и я тебе шею сверну, козёл.

— Заткнись, психопат! И свой цветник психически больных заткни!

И тут во всём доме погас свет.

— Что случилось? — крикнул кто-то. Колонки в гостиной отрубились, и теперь музыка орала из слабых динамиков чьего-то телефона. — Мэйси, что за хрень!

По крайней мере, стихли крики и звуки ударов. Музыку тоже выключили, и наступила тяжёлая тишина. А потом дом затрясся.

— Землетрясение! Землетрясение! — раздалось со всех сторон.

Люди повалили из гостиной в холл, торопясь выскочить на улицу, но дверь оказалась заперта.

— Мэйси! Мэйси!

— Какого хрена, Мэйси!

— Откройте дверь!

— Чёрный ход тоже заперт!

— Лезьте в окна!

— Чёрт… не открываются…

С потолка посыпалась штукатурка, закачалась люстра. Раздался протяжный полу-стон полу-треск — как если бы дом грозил вот-вот обрушиться. Из растянутых в криках и панической ругани ртов вырвались облачка пара. Стремительно холодало.

— Почему так холодно?

— Включите свет!

— Мэйси, открой сраную дверь!

— Мэйси!

Трясти перестало, но температура продолжала падать. Дом превращался в морозильник. Леденел мой пульсирующий болью нос, кончики ушей, пальцы рук, ноги в тонких капроновых колготках.

Одри сидела рядом и беззвучно плакала. Я машинально приобняла её за плечи, неуклюже погладила по волосам, портя укладку. Одри потянулась было ко мне, чтобы тоже обнять, но я, осенённая внезапной догадкой, рывком подскочила, бросилась к двери и выбежала на улицу.

Ярилась метель. За плотной стеной ветра со снегом практически ничего не было видно. Двор занесло — будто в разгар января. Ноги заскользили по заледенелым ступеням; я беспомощно взмахнула руками и грохнулась. Локоть вспыхнул колкой, пронизывающей болью, растёкшейся вниз, к запястью, и вверх, к плечу. Дайана выбежала следом, а за ней — Ронни, волочащий за руку Одри и негромко выговаривающий ей:

— Не ной, ты там с этим ублюдком не останешься.

— Но у него кровь… — пыталась оправдываться Одри.

Дверь захлопнулась — прямо перед лицом кого-то, кто кинулся вслед за нами. Раздались приглушённые визги и звуки ударов — запертые в доме ребята колотили в дверь руками и пинали её ногами.

— Астрей! — крикнула я.

Его тёмная фигура обрисовалась в метели. Ветер трепал волосы и фалды фрака, но лицо оставалось непроницаемым, а взгляд — холодным и бесстрастным.

— Кто это? — спросил Ронни.

Астрей просто стоял и смотрел на меня. Землю вновь сотрясла дрожь. Я услышала вскрик — это Одри вцепилась в плечо Ронни. Дайана, которая стояла рядом со мной, смотрела на Астрея во все глаза и беззвучно шевелила губами.

— Останови это! — взмолилась я. — Ты же можешь!

— Могу, — согласился Астрей, — но не стану.

— Но там же люди! Много… много людей!

Я растерянно обернулась, бросая взгляд на дом. К моему ужасу, по стене поползла ветвящаяся трещина.

— Либо дом рухнет и погребёт всех под собой, либо они там замёрзнут насмерть!

— И что?

Это ведь я виновата. Только я, потому что не пожелала расстаться с книгой, хотя она уже не была мне нужна…

— Она всё ещё нужна тебе, — сказал Астрей. — И — да, это твоя вина.

«Твоя вина» — эти слова эхом пронеслись у меня в голове. Терпсихора тоже так говорила.

— Пожалуйста!

Хотелось разрыдаться, но слёзы комом встали в горле, и это жалкое «пожалуйста» прозвучало сипло, едва ли не шёпотом. Я не вправе строить из себя святую — мне было плевать на каждого, кто остался в доме. Меня не заботили их жизни и смерти. Моим близким людям Астрей великодушно позволил покинуть ловушку дома вместе со мной, и я должна быть благодарна. Но как я буду потом жить с разъедающим чувством вины, год за годом, до самой смерти? Как буду смотреть в лица родителям, чьи дети умерли из-за того, что я не избавилась вовремя от книги? Что будут чувствовать мои друзья, если единственные останутся в живых? Как станут относиться ко мне?

— Правила есть правила, — ответил Астрей. — Зима отзывается на твой зов. Это — последствия.

Неужели всё дело лишь в моём неуправляемом гневе? Я была в такой ярости, когда развязала драку, я так хотела сделать Дугласу больно, хотела, чтобы он сдох… Но ведь остальные-то ни в чём не виноваты!

— Ты говорил, что всё для меня сделаешь, — выдавила я из себя. — Почему не это?!

— Я уже нарушил много правил — ради тебя.

— И что? Нарушь ещё одно!

— Капризный ребёнок.

— А то ты не знал! Мне шестнадцать!

— Шестнадцать или сорок — вы все дети. Капризные и безжалостные.

Я обхватила себя руками, бестолково раскачиваясь из стороны в сторону. Кто-то обнял меня за плечи, потянул на себя, будто бы закрывая, пряча от Астрея, но я увязла в болезненной прострации. Мне останется лишь ненавидеть себя всю оставшуюся жизнь. Пусть бы лучше я ещё сотню раз умерла, чем