Полуночные беды: Первый на выход - Клим Гоф

Какой ужасный, зубодробительный холод. От него немеют конечности и ломает все тело. Никогда в жизни не думал, что человеку может быть настолько холодно. Все бы отдал за теплый плед. Даже Салем, нёсший в ладонях тугие, дымящиеся пучки желанного пламени, поежился и втянул тонкую шею в ворот куртки.

Пока мы спускались, чтобы хоть как-то отвлечься от всепоглощающего мрака могильных катакомб, я долго раздумывал над нашим пребыванием здесь. Если бы не Арсений, смогли бы мы пройти так же далеко, как сейчас? Скорее всего, нет. Было очевидно, что его опыта хватит на десяток человек, но такую принципиальность можно было объяснить только личными мотивами. И даже теперь, когда ожидания на благосклонность Благохора для него исчезли, как и всякая надежда выбраться из этого проклятого лабиринта живыми, он продолжает стремиться туда, практически выжигая себя изнутри.

Что ищет его неуспокоенное сердце? Справедливости? Стремление искоренить гниль и остановить мировое разложение? Что планирует он найти там, внизу, где должен покоиться Неизбежный, буквально существо других планов бытия, недоступное нашему пониманию?

Салем тоже оказался здесь не просто так. Его непринужденное поведение оказалось всего лишь ширмой, скрывающее за собой страшные травмы, как физические, так и ментальные, тянущиеся в молодые годы, подернутые туманом забвения, но никак не забытые подсознанием. Тяга отомстить и желание разобраться в истоках преследующего его Рока очевидны. Такие мотивы были мне, по крайней мере, понятны.

Но что здесь делаю я? На этот вопрос я пока не мог ответить.

Мысли роятся, как мухи над отрубленной свиной головой. Очень многие факты не могут восприниматься мозгом адекватно. Световые года от дома, в неизвестной звездной системе; разумные насекомые, боги и невообразимые чудовища, прорывающие пространство-время из единой прихоти. Как много вопросов, и как мало ответов. Это засасывает, словно воронка муравьиного льва. И сколько я смогу продержаться, пока воля и здравомыслие окончательно не покинут мой череп?

И зачем, ради всего святого, хоронить в этой крепости несчастных зодчих, если эта Темница была соткана из пространства, пропитанного эргоном? Уверен, никто и камня своими руками здесь не возвел, все зиждилось на тонкой сетке мыслей, придавшей материи форму.

Медленно вышагивая по пыльным камням, я зацепился носком ботинка за какое-то препятствие. Однако, чуть не упав, мне удалось удержать равновесие.

– Салем, – я окликнул его. – я на что-то наткнулся. Подсвети мне.

Молча приблизившись ко мне, Аль-Салех поднес пылающую ладонь к полу, где я стоял. Из темноты вырисовался толстый корень, испещренный бугорками и пульсирующими венами. Стоило легко надавить – и поверхность этой массивной лианы тут же вздувалась и грубела, а из тонких трещин на ее кожице проступал мерзкого вида оранжевый сок.

– Его корневище, – я полоснул стебель ножом, из которого густым потоком стала вытекать липкая масса. – на этот раз взаправдашнее. Лучше к этой пакости лишний раз не прикасаться.

– Значит, мы вот-вот прибудем, – сказал Арсений.

Преодолев ещё пару сотен метров, аккуратно вышагивая по полу и переступая всё сгущающийся ковер из корней, моих губ коснулся легкий ветерок. Теплое, едва ощутимое дуновение ласкало кожу, выдавая собой возможный путь наружу.

– Я чувствую… – Салем глянул на огонек, затрепетавший в его руке. – свежий воздух?

– Похоже на то, – согласился я. – мы что, приближаемся к выходу?

– Нет, – Арсений говорил, даже не оборачиваясь. – я помню, как видел этот спуск в своих снах. Мы приближаемся к Клетке.

Как будто в подтверждение его словам, вдалеке забрезжил свет. Вернее, это было едва видимое мерцание, но в непроглядной темноте могильного спуска даже крохотный источник света улавливался привыкшей к мраку сетчаткой как нечто яркое. Осторожно, напрягшись от внезапно засвистевшего сквозняка, мы шли навстречу неизвестности.

Большой каменный проход вывел нас на гигантский стадион, похожий на Колизей. Громадные эллиптические арки и титанического размера колонны устремлялись ввысь, закрывая небосвод подобно горному массиву, образуя глубокий котел, а мы находились на самом его дне. Внутри этой чаши раскинувшееся над нашими головами небо сияло неизвестными никому созвездиями. По левую сторону от нас из-за высоких, покрытых растительностью бурых стен выглядывал естественный спутник, испещренный розовыми полосами и окруженный кольцами астероидов, что навело на мысль, что именно мы находимся на спутнике гигантской планеты, а не наоборот.

Здесь было теплее, чем в катакомбах, что остались позади, но резкие порывы ветра все равно хлестали по щекам и ушам. Ногами я почувствовал что-то мягкое – и, к своему удивлению, в полумраке ночи разглядел траву, проглядывающую сквозь вездесущие корни. На редких высоких стеблях даже были какие-то цветы.

– Очередной новый мир, – прошептал Зорин, вроде бы тихо, но все услышали.

– Мы опять переместились? – спросил Салем.

Я попытался подглядеть сквозь другую сторону, в надежде уловить струну, что могла бы указать направление. Воздух тут же загудел, словно миллионы цикад гнездились в траве, наполняя пространство неудержимым треском. Однако никакой струны не было, а весь небосвод покрывала планетарного масштаба сеть, расчерчивая все, что мог видеть глаз, на меридианы и параллели. Громадная орбитальная клетка.

– Нет, – ответил я Салему. – мы все там же. Просто добрались до сердцевины Канопуса. Мир, в который можно попасть лишь сквозь лабиринт пространства-времени. Немыслимо.

Когда свет поднимающейся над стенами Колизея планеты упал на противоположную сторону чаши, мы увидели нашу цель.

Спустя многие и многие часы нашего путешествия, сквозь непостижимые и до жути громадные конструкции, проходя мимо ранее казавшихся невозможными, существ, а также невероятные ландшафты, мы добрались.

В нескольких сот метрах от нас, в дальнем конце арены, с противоположной нам стороны располагался огромный саркофаг – высотой не менее пятидесяти метров, а оплетали саркофаг цепи,