"Фантастика 2026-163". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Иванович Ефимов

Вдруг ему вспомнились «Хроники расстреляной луны», другая, столь же важная история, которой не было в доме, – и в памяти, как оказалось, тоже. Это очень встревожило его, – словно он потерял часть себя... и ему захотелось как можно быстрее отыскать её.

Лэйми отбросил одеяло, вскочил, и, вновь поёжившись, торопливо оделся. Он так увлекся чтением, что комната Муравейника показалась ему на миг странной – покрытая темно-пёстрым мехом внутренность неправильного, приплюснутого пузыря, освещенного дюжиной матово-белых ламп-окошек величиной с тарелку. Они без очевидного порядка сияли на стенах, на потолке и на полу тоже. Пол был неровный, на одном из его выступов лежала постель. Мебели здесь не водилось и многочисленные вещи Лэйми хранились в мешкообразных углублениях стен.

Открыв тяжелый выпуклый люк, он через узкую горловину выполз в малый коридор – темную, покрытую изнутри мехом неправильную трубу, столь тесную, что в ней пришлось ползти на четвереньках. Труба заметно поднималась вверх; метров через десять она вывела в большой коридор Муравейника – точно такой же, только высотой метра в три и залитый таинственным зеленоватым светом врезанных в стены ламп-тарелок. Сонная истома, казалось, плавала здесь в воздухе.

Хотя по часам Лэйми был уже полдень, никто не встретился ему – за исключением девушки в одних легкомысленных шортиках и платке, наброшенном на плечи и небрежно завязанном на груди; расходясь, они улыбнулись и кивнули друг другу.

Метров через двести коридор выходил в вестибюль. Пустой бетонный зал – остаток имперского убежища – являл собой разительный контраст с биологическим стилем Муравейника. Здесь на скамейках длинными рядами стояли сандалии и башмаки, так как внутри всегда ходили босиком.

Лэйми обулся и, нажав кнопку, открыл восьмидюймовой толщины стальную дверь. Чтобы открыть её снаружи, был нужен сложный код. Пока эта дверь не пригодилась ни разу, но Муравейник не спешил отказаться от неё: если хотя бы один из ТЕХ проник внутрь, платить пришлось бы слишком дорого.

Лестница поднималась со дна квадратной шахты ломаной спиралью; она делала два полных оборота, достигая ничем не загороженного проема в толстой бетонной стене старой вытяжной башни. Стальной решетчатый балкон опоясывал её на высоте метров пяти. Едва выйдя на него, Лэйми невольно поёжился: хотя Муравейник не отапливался, снаружи было заметно холоднее. Его взгляд немедля устремился вверх.

Замкнутый мир Хониара был всего десяти миль в диаметре, но усыпанный множеством звёзд синевато-чёрный свод Зеркала создавал ощущение беспредельного простора. На востоке застыла низкая заря; над её тусклой коричневато-красной полосой парили зеленовато-голубые перья серебристых облаков, а над ними, на фоне тускнеющей сини, горело три особенно ярких звезды – ослепительно-белая, красновато-желтая и ещё одна, цвета рыжего золота. Звёзды не двигались, заря не гасла и не становилась ярче, но и смотреть на неё он мог бесконечно.

Лэйми с наслаждением вдохнул холодный, влажный воздух и побрел по балкону, неторопливо осматриваясь. Спуск к реке на южном краю пустыря скрывался за кромкой обрыва. На севере тянулись белые многоэтажные дома, таинственно-бледные в вечном рассветном сиянии, и иногда острые глаза Лэйми легко различали беззвучно скользящие в их освещенных кое-где окнах фигурки – это был один из самых густонаселенных районов.

На западе, между домами и рекой, высилась плоская, срезанная пирамида Генератора Зеркала, вся словно отлитая из темного металла. Даже на таком расстоянии Лэйми чувствовал её безмерную огромность: коробки белых девятиэтажек на её фоне казались игрушечными, едва ли не в восемь раз ниже.

Над плоской крышей пирамиды вздымалось восемь игловидных, плавно расширявшихся к основанию шпилей. Четыре из них, внешние, обрывались едва на трети высоты внутренних, поддерживая толстое кольцо Ускорителя. От шестнадцати его сегментов отходили острые, изогнутые, сужавшиеся в точку лопасти, и из-за них к Зеркалу Мира тянулись призрачно-бледные, плоские, как линейка, лучи. Один из них проходил высоко над головой Лэйми.

Четыре центральных шпиля вздымались на высоту в семьсот метров, словно накаляясь к остриям мертвенно-лиловым светом. Между ними повисло странное застывшее облако, словно состоявшее из сотен вложенных друг в друга сине-фиолетовых кристаллов. От него тоже тянулись тысячи тончайших, разноцветных лучей, едва заметных в чистом воздухе. Именно они придавали Зеркалу Мира его восхитительный вид. Вот облако дрогнуло, на мгновение сжавшись, затем плавно качнулась земля, – и откуда-то из глубины до Лэйми вновь долетел тяжелый, неторопливо затихающий гул...

Окружавшая башню поляна казалась маленьким островком в диких зарослях кустов; он быстро скатился по лестнице и нырнул в темноту, царившую под их сомкнутыми низкими кронами. Тропа была неровной, но Лэйми ступал бездумно и легко, – он помнил тут каждый корень и яму. Вскоре он выбрался на Имперский Проспект, самый широкий и светлый во всем городе (на нем даже не горели фонари) – пустынный в обе стороны, насколько хватал глаз. На примыкавшей к нему просторной площадке в беспорядке стояли скутера – открытые, с плоским клиновидным носом, такие маленькие, что сесть в удобное, мягкое гнездо Лэйми мог лишь на пятки – и даже тогда низкие борта едва доставали до пояса. Впереди, под руками, помещался штурвал, сзади, сразу за спиной – кубический выступ двигателя.

Лэйми сел, предварительно разувшись и водворив сандалии в небольшой бардачок в носовой части машины, потом щелкнул выключателем. С тихим жужжанием скутер всплыл метра на три над землей и замер, тихо покачиваясь; подниматься выше он не мог. Едва Лэйми наклонил штурвал вперед, двигатель зажужжал громче и скутер помчался с быстротой бегущего человека. Плавный поворот штурвала – и он, слегка наклонившись, вильнул в сторону...

Чтобы попасть в Библиотеку, надо было пролететь немного к западу и свернуть на ведущую прямо к ней улицу. Но Лэйми сразу повернул к северу и вскоре нырнул в темную глубину двора. Это было одним из любимых его развлечений – нырять в туннели в массивах домов, такие низкие, что приходилось пригибаться, чтобы не грохнуться лбом об их перекрытия, лавировать между деревьями и фонарными столбами, проскакивать прямо над крышами древних гаражей и сараев, сетчатыми заборами заброшенных детских садов, проламываться сквозь верхушки кустов, ветки которых рвали его одежду...

Короче, это было восхитительно. Не совсем полет, но и не бег, – нечто среднее, настолько приятное, что ему, собственно, и не хотелось большего. Правда, порой ему случалось разбить скутер. Но уже очень, очень давно он не чувствовал боли, не видел своей крови, выступавшей из ран, – и с трудом представлял, как такое вообще