Фантастика 2026-93 - Иван Басловяк

Офицер вздохнул, достал походную фляжку и отхлебнул.

— Далеко собрался, купец? — спросил он, наливая и мне в крышечку.

— В Тифлис, — ответил я своим новым, более грубым голосом. — По делам торговым. А вы?

— А я… На границу, — он хмуро усмехнулся. — Служить. Эти османы опять зашевелились. Говорят, султан ихний войны с нами хочет. Так что, купец, поторопись со своими делами. А то, глядишь, скоро и торговать-то будет не с кем.

Он не знал, что говорит с тем, кто едет решить судьбу этого самого султана. С тем, от чьего успеха зависит, поедет ли этот офицер в свою часть умирать в окопах или же просидит там еще пару лет скучных гарнизонных будней.

— Дай бог, чтобы обошлось, — сказал я искренне и выпил. Жидкость обожгла горло.

— Дай бог, — мрачно согласился офицер и снова уставился в окно.

Поезд мчался на юг, увозя Артемия Сидорова к его «торговым делам». А Мстислав Инлинг, запертый под маской плоти и легенды, молча смотрел в темнеющее стекло, за которым убегала назад его империя, и готовился к тому, чтобы вонзить в чужую спину кинжал, который должен был спасти ее от гибели.

Монотонный стук колес, покачивание вагона, мелькание за окном все однообразнейших пейзажей — все это погружало в некое подобие транса. Я сидел у окна в своем купе, наблюдая, как золотая осень средней полосы постепенно сменяется более яркими, почти южными красками.

Офицер, представившийся капитаном Иволгиным, храпел на верхней полке, укрывшись шинелью. Его тревоги, казалось, на время отступили перед властью дорожной усталости.

Тишину нарушили голоса за дверью — женский, молодой и звонкий, и старческий, нетерпеливый и властный. Дверь купе приоткрылась, и проводник, почтительно кланяясь, впустил двух новых пассажирок.

Первой вошла пожилая дама — прямая как шомпол, с седыми волосами, убранными в строгую прическу, и с лицом, испещренным морщинами, но полным несгибаемой воли. Она была одета в темное, строгое платье, но по качеству ткани и крою было видно — когда-то оно было очень дорогим. Ее глаза, острые и пронзительные, как у старого орла, мгновенно оценили обстановку, скользнули по спящему офицеру и остановились на мне.

Вслед за ней появилась девушка. Лет восемнадцати, не больше. Стройная, с гордой посадкой головы и большими, темными, как спелые сливы, глазами, в которых, однако, читалась тень грусти. Ее черные волосы были заплетены в сложную косу, а простое, но изящное дорожное платье подчеркивало ее хрупкую фигуру. Она была прекрасна. Не той выхолощенной, кукольной красотой придворных девиц, а красотой дикой горной реки — живой, трепетной и чуть печальной.

— Простите за беспокойство, — произнесла пожилая дама, и ее голос, несмотря на возраст, звучал твердо и властно. — Места, видимо, общие. Я — баронесса Нана Ткеладзе. А это моя внучка, София.

Я поднялся, изобразив на лице учтивую, но немного простоватую улыбку купца Сидорова.

— Артемий Петрович Сидоров, к вашим услугам. Места, слава богу, хватит на всех.

Я помог им устроить их немногочисленный, но качественный багаж. Баронесса Нана устроилась у окна напротив меня, положив руки на резную ручку своего зонта, а София робко присела рядом. Запахло старыми духами с ароматом фиалки и чем-то горьковатым — лекарственными травами, что старушка, видимо, носила с собой.

Капитан Иволгин, проснувшись от шума, спустился с полки, представился и, смущенный присутствием дам, постарался придать своей фигуре как можно более воинственный вид.

Разговор завязался неровный, натянутый. Баронесса Нана была немногословна, ее ответы — точны и лаконичны. Она изучала меня пронзительным взглядом, заставляя внутренне напрягаться, чтобы не выдать себя ни единым жестом, ни интонацией. Но легенда держалась крепко. Я был купцом. Я говорил о ценах на меха, о трудностях дорог, о перспективах торговли в Тифлисе.

София же почти не участвовала в беседе. Она сидела, опустив глаза, и лишь изредка бросала на бабушку быстрые, тревожные взгляды. Ее пальцы теребили край платка.

— Вы изволите возвращаться в свои края? — обратился я к баронессе, чтобы разрядить обстановку.

— Из Москвы, — коротко ответила она. — Наносили визит родне. Были… смотрины.

Она произнесла это слово с таким ледяным отчуждением, что капитан Иволгин даже закашлялся. София и вовсе побледнела, и ее пальцы сжали платок так, что костяшки побелели.

— Смотрины? — я сделал удивленное лицо. — Так это ж радость! За сына какого-нибудь князя выдают?

— За сына графа Левашова, — отчеканила баронесса, и в ее голосе прозвучала сталь. — Семья почтенная, состояние… солидное. Для нашего обедневшего рода — честь и удача.

Последние слова она произнесла с такой горькой иронией, что стало все ясно. Старый грузинский род, влачащий жалкое существование, и богатый, но, судя по всему, не слишком привлекательный жених из северной знати. София была разменной монетой в этой игре за выживание.

— Но… но я его совсем не знаю, — тихо, почти шепотом, проронила София, поднимая на бабушку умоляющие глаза. — Он… смотрел на меня, как на вещь.

— Чувства — роскошь, которую не всякий может себе позволить, дитя мое, — холодно парировала баронесса. — Ты будешь графиней Левашовой. Твои дети будут сыты, обуты и знатны. А романтические вздохи оставь для любовных романов.

Капитан Иволгин смотрел в окно, явно смущенный откровенностью разговора. Я же чувствовал, как во мне закипает знакомая, едкая злость. Та же история, те же игры, только на другом уровне. Не империей торгуют, а живой девушкой. «Стервятники», — пронеслось в голове.

— Дела, конечно, важны, — вставил я своим купеческим тоном. — Но и счастье человеческое — не безделица. Мой покойный батюшка говаривал: «На несчастье дом не построишь». Хоть и выгорит дело, а осадок-то горький останется.

Баронесса Нана бросила на меня короткий, оценивающий взгляд, но ничего не ответила. София же посмотрела на меня с внезапной надеждой, словно увидела неожиданного союзника.

День клонился к вечеру. Мы поужинали принесенным из вагона-ресторана незамысловатым ужином. Капитан Иволгин, стараясь развлечь дам, рассказывал армейские байки. Баронесса Нана удалилась на свою полку, закрыв глаза, но по напряженной позе было ясно — она не спит. София, укрывшись пледом, притворялась спящей, но я видел, как подрагивают ее ресницы.

Ночь опустилась на поезд, густая и черная. Стук колес стал громче, гипнотизирующим. Я притушил светильник и прилег на свою полку, но не спал. Привычка, выработанная годами, — спать чутко, как зверь.

Именно этот слух и уловил посторонние звуки. Не просто скрип вагона, а приглушенные шаги в коридоре, тихий скрежет у нашей двери. Кто-то возился с замком. Профессионально, почти бесшумно.

Я приоткрыл один глаз. В щель под дверью мелькнула тень. Грабители. Неудивительно — купе первого класса всегда