Светопад. Пепел бессмертного - Эд Крокер

чтобы кто-то возражал. Ничего не поделаешь, таков ритуал. Посмотреть, как твоя кровинушка получает лучшую в городе изморскую работу… а затем провести вместе с ней одну последнюю, полную слез ночь, после которой ее ждут более важные и интересные дела.

Единственными нашими родственниками в ту ночь были дядя и его жена; они добрые люди, но не более того. Это была моя последняя с ними встреча, потому что после церемонии они переехали в Юго-Западную Падь, а куда именно, не сказали, так что, полагаю, не такие уж они и добрые. Да не особо-то мы в них и нуждались. Это мы с сестрой восставали против всего мира. Она – своей улыбкой, и красотой, и привычкой идти по жизни с таким видом, будто эта ее улыбка и красота – единственное, чего можно желать. А я – своими знаниями, и своей ненавистью, и своей правдой. Вместе мы могли свернуть горы. План был беспроигрышный.

Только все закончилось в то утро, когда я наблюдала за церемонией, когда первые лучи света сквозь глазок в стене по очереди прижигали служанок. Когда подошло время моей сестры подставить руку под поцелуй солнца, одна из многовековых деревянных балок в конструкции солнечной ловушки треснула, и крыша стала проваливаться вниз. Толпа в шоке наблюдала за происходящим и отпрянула, когда солнечный свет хлынул внутрь, неся с собой яркую горячую смерть моей сестре и церемониймейстеру. Тогда я побежала к ней – конечно побежала, что еще я могла сделать? Я распихала толпу и наполовину впрыгнула, наполовину ввалилась в помещение, уклоняясь от солнечных лучей и уворачиваясь от падающих бревен, и в какой-то жестокий момент подумала, что у меня получится схватить в охапку сестру, свою кричащую, горящую, рассыпающуюся на частицы сестру, но затем почувствовала удар и больше ничего не помню.

В себя я пришла уже ночью, когда меня вытаскивали из-под обломков солнечной ловушки. Я была цела, синяк на голове и пара порезов не в счет – они мгновенно зажили после флакона крови. Все еще пребывающую в ужасе, меня привели во дворец и объяснили, как мне повезло, что балка защитила меня от солнца и что мне предстоит занять место сестры; что первый лорд и его сыновья впечатлены моей храбростью, так что я теперь дворцовая служанка. Мне показали, где я буду жить, и растолковали, что буду делать и где убирать, а я, все еще в потрясении, просто кивала и лишь три дня спустя, оставшись наконец одна, впервые с момента ее смерти заплакала. Я плакала, и плакала, и плакала, как никогда раньше.

Плакала ли я о своей сестре или о том, что пришел конец моей прежней жизни, – этого я сказать не могу.

Наконец за мной являются, выводят из тюрьмы, сажают на телегу и везут на закрытый двор в полумиле от дворца, где меня ожидает деревянный крест. Стражей восемь – для одной горничной-изморки слишком много, но таковы правила. Ведь никогда точно не знаешь, кто какую кровь употребил. Может, во мне какой-нибудь секретный волк, и я выжидаю удобного момента. Если так, то ему уже пора бы наступить.

Мужчины одеты в стандартные для стражей крови красные куртки, сверху – плотные синие плащи, полностью закрывающие руки и ноги. От того, который привязывает меня к кресту, сильно разит зачарованной кровью. Неужели ради служанки, которой не по силам даже вырваться из веревок, они осушили по доброй паре бокалов крови, позволяющей пробивать кулаком стены?

Убедившись, что я не пошевелюсь в положении с закинутой назад головой и буду смотреть прямо на своего огненного жреца, стражи крови накидывают синие капюшоны с крошечными круглыми прорезями для глаз. Если мои знания о казни путем сожжения на солнце верны, это единственная мера предосторожности на случай, если что-то пойдет не по плану и на какое-то время они окажутся во власти слабых, но все-таки смертоносных предрассветных лучей. А вообще, они просто дождутся самого последнего момента перед наступлением светопада, когда мне уже будет поздно бежать в укрытие, даже если каким-то образом удастся развязать путы, и бросятся в расположенные неподалеку, за небесной башней, казармы гвардейцев, где и проведут день.

Я беззастенчиво их разглядываю. Выстроившись в шеренгу, они выглядят нелепо, и я издаю странный смешок, который отдается печальным эхом в тишине двора.

Небо слегка проясняется, мы ждем. Когда светлеет еще немного (или это только мне кажется?), один из стражей делает шаг вперед (осторожнее, не споткнись, ты же почти ничего не видишь, ха-ха!) и начинает говорить. Речь его звучит совершенно бесстрастно – такая манера присуща тем, кто по долгу службы изо дня в день повторяет одно и то же.

– Саманта Ингл, служащая дворца! Ты приговорена к сожжению на солнце. Да умилосердятся кровавые боги и откроют пред тобой врата Бладхаллы, да помилуют тебя за грехи, совершенные в этой жизни, и оставят прислуживать Владыкам Вечности.

Затем с той важностью, которой заслуживала эта свинцовая речь, он отступает назад, в шеренгу.

Повисает тишина. Я не слышу ничего. Даже утреннего щебета птиц. Мир затих в ожидании моей смерти. За пределами этого двора – ничего. Только восемь стражников в капюшонах и я. Мы сейчас и есть мир. Я вспоминаю о маме, ее лицо сейчас не дает мне думать о смерти точно так же, как раньше ее звучный голос заставлял оторваться от «пожирания всех этих слов» и пойти «лучше выпить крови». Она никогда не была тихоней, моя мама, никогда не шептала, всегда несла жизнь с собой, чтобы все знали: мы не мертвецы! Сейчас я ее вижу, как в лучшие дни – не в те, когда забрали отца, а раньше, когда она качала меня на руках в детстве и пела песни о Светопаде, о тех временах, когда вокруг еще не было гор и можно было бежать по полям хоть до самого южного берега, если так угодно твоей душе. Пела о Последнем Свете и всех тех героинях легенд, которые затевали там свои шалости.

Теперь я вижу и сестру. Не в те дни, когда мы почти перестали общаться и она решила во что бы то ни стало осуществить свою безумную идею работать во дворце, а когда мы бегали по городским улицам и не думали об опасностях, а лишь веселились оттого, насколько близко мы к ним подобрались. Моя сестра пела, и голос ее был так похож на мамин, что у меня по спине бежали мурашки.

И наконец, вспоминаю отца, как он взъерошивал мои