Любовь, космос и цена свободы - Катерина Дэй

— А теперь, — чуть мягче произнёс король, — давайте отложим церемонии и поднимем бокалы.

Музыканты снова заиграли и на этот раз не торжественные аккорды, а живую, тёплую мелодию, под которую хотелось улыбаться и разговаривать. Слуги начали подавать блюда, и зал постепенно наполнился звоном бокалов, смехом, оживлёнными разговорами.

Рихтэны за почётным столом держались с достоинством, но без высокомерия. И именно это, пожалуй, больше всего подкупало гостей, то, как естественно они заняли своё место рядом с королём, как будто всегда должны были сидеть здесь: не как подданные, не как чужаки, а как союзники, равные по чести и ответственности.

Но едва гости успели сделать первые тосты, как в воздухе повисло то самое любопытство, ради которого многие и приехали. Сначала осторожно, потом всё смелее, к рихтэнам потянулись вопросы. И вопросы сыпались один за другим, но они отвечали без суеты, не стараясь произвести впечатление, а просто делясь тем, что знали. И с каждым ответом зал будто становился чуть ближе: не к титулам и не к легендам, а к живым терранцам, у которых были свои страхи, свои правила и своя верность.

Линна наблюдала за этим, чувствуя, как внутри разливается странное, тёплое чувство. Это был не просто бал. Не просто союз. Это было начало чего-то большего, того, что нельзя записать на пергаменте и скрепить печатью. Того, что рождается в разговорах, в взглядах, в готовности услышать друг друга. Она поймала взгляд Алора, сидевшего рядом с Дарквеном, и чуть улыбнулась. Он едва заметно кивнул в ответ, как будто говорил: «Мы на правильном пути».

Разговоры не смолкали ни на мгновение. Короли и их советники, министры и посланники, задавали бесконечное число вопросов, будто хотели разгадать тайну рихтэнов, пока те ещё сидели здесь, доступные для взгляда и слова. Ведь по старым легендам рихтэны были народом загадочным: существами, что появляются из тумана и исчезают в нём же. А тут — ничего страшного: похожи на терранцев, ну и что, что с крыльями и хвостами, но вовсе не чудовища.

И терранцы вдруг осознали, что перед ними не чудовища из старых сказок, а народ — со своей мудростью, своей гордостью, своим пониманием чести. Они увидели, как Кэйрон сдержанно, но точно отвечает на сложные вопросы о горных тропах, как Рамэль шутит так, что смеются даже самые суровые лорды, как Дарквен слушает, прежде чем сказать, будто каждое слово для него — это не звук, а поступок.

— А ведь они совсем не такие, как писали в наших книгах, — тихо пробормотал один из советников. — Совсем не такие.

— В книгах вообще редко пишут правду, — хмыкнул рядом с ним старый маршал. — В книгах пишут страхи. А правда — вот она. Сидит, пьёт вино, говорит о ветре и звёздах и не пытается никого напугать.

И это было самое главное: рихтэны не пытались никого напугать. Они не выставляли напоказ свою силу, не смотрели свысока, не требовали поклонов. Они просто были собой и этого оказалось достаточно, чтобы старые страхи начали таять, как иней под первым лучом солнца. Даже самые упрямые скептики, те, кто всю жизнь считал рихтэнов дикарями, теперь ловили себя на мысли, что легенды, оказывается, умеют лгать. И что летописи, которые веками внушали: «Держись подальше», сегодня будто шептали уже другое: «Посмотри внимательнее. Здесь не чудовище. Здесь — союзник».

Велдор, наблюдая за этим тихим переворотом в умах гостей, едва заметно улыбался. Он знал: союзы заключаются не только печатями и пергаментами. Союзы рождаются там, где исчезает страх. Где вместо «чудовище» звучит «наш». Где вместо «бездна» — дорога, по которой можно пройти вместе. Теперь эти земли уже не были «бездной». Теперь они были частью общего мира — мира, где крылья и короны учились говорить на одном языке.

— Да ничего они и не дикие, — тихо переговаривались гости, склоняясь друг к другу над бокалами. — А очень даже образованные. Слыхал, Кэйрон свободно говорит на трёх диалектах северных земель? А Дарквен знает историю наших границ лучше, чем мой собственный архивариус.

Постепенно любопытство сменялось уважением, а уважение — расчётом. Третье, Седьмое и Восьмое королевства изъявили желание также заключить союз с рихтэнами. Их послы уже подходили к Дарквену и Кэйрону, осторожно, но настойчиво намекая, что подобный альянс мог бы укрепить и их рубежи, и торговые пути, и даже престиж дворов.

Собравшиеся великие короли и королевы, привыкшие взвешивать каждое слово, теперь всё чаще задумывались о перспективах. Вопросы становились глубже, тоньше, хитрее: о патрулях над горными перевалами, о возможности совместных экспедиций в забытые земли, о том, как сила крыльев может уравновесить тяжёлую поступь пехоты. Они спрашивали не из праздного интереса, а думая о выгоде этого союза и в каждом вопросе сквозило признание: рихтэны реальная, весомая сила.

Велдор сиял. Его глаза поблескивали лукаво, когда он поглядывал на соседей, замечая, как те невольно прикидывают, сколько таких союзников могло бы пройти по их землям, прикрывая их фланг. Он раздувался от гордости, но не выставлял её напоказ, скорее, носил как тёплый плащ, который греет только своего хозяина. И время от времени снова пускался в торжественные речи, напоминая собравшимся, что именно Пятое королевство стало тем мостом, что соединил два мира — земной и крылатый.

— Сегодня мы не просто свидетели истории, — говорил он, поднимая кубок, и зал затихал, ловя каждое слово. — Сегодня мы её творим. И пусть каждый из вас унесёт домой не только воспоминания о пире, но и понимание: сила — в единстве. А крылья и короны, если их соединить, способны защитить даже самые далёкие уголки наших земель.

Гости кивали, кто-то сдержанно, кто-то с воодушевлением, и в этих кивках уже чувствовалось согласие — не на бумаге, но в умах. Вспоминали воинствующего Морнтара и понимали причину, почему принц не был приглашён. Все уже давно знали, что старый и полоумный король Шестого королевства отдал правление королевством своему сыну и, если бы Велдор не заключил союз с рихтэнами, то многие бы согласились на союз с Шестым. Но, теперь глядя на крылатых воинов, многие взгляды правителей изменились.

Наконец, когда чаши опустели, а от выпитых напитков лица гостей порозовели и стали чуть менее строгими, когда вопросы по этикету и дипломатии постепенно сошли на нет, церемониймейстер вышел в центр зала и объявил:

— А теперь — танцы! Пусть музыка станет следующим языком, на котором мы все заговорим без титулов и печатей!

Оркестр тут же ударил в барабаны, трубы пропели лёгкий, зовущий мотив, и бальный зал будто встряхнулся,