Чистое везение - Марьяна Брай

— Елена, пора рассказать нам, что за человек ломиться сейчас в ворота и обещает привести городничего. Говорит, у него есть бумага от твоего отца, позволившего жить и работать в усадьбе. Обещает, что упечёт в тюрьму, на каторге сгноит за то, что мы тебя здесь держим силою, — Агафия говорила спокойно, но таким твёрдым, уверенным голосом, что мурашки поползли по моей спине. Брови её поднялись так высоко в удивлении, что казались, приклееными, иначе не могла бы она так долго их держать.

Отвращение ко всей этой истории, похоже, и вызвало тошноту. Я сглотнула горькую слюну и присела в постели.

— Там, видимо, мой братец… Вересов Николай Палыч. Вы же знаете такого. Правильно? — не жалея мать, громко ответила я.

Сердца они во мне не оставили, и ждать даже намёка на человечность я им не обещала.

— Что? Какой Палыч? — с трудом поняв о чем я говорю, переспросила мать. Агафия зыркнула на нее.

— Что ты ей сказала? — выпалила игуменья и прошла к кровати, походя уронила табурет, зацепив подолом, но словно и не заметила этого.

— Родина Мать! Только в платке! — вслух озвучила я имя той, на кого она была похожа. — Ты не человек, ты памятник, тётушка. Каменный! Без сердца и без души!

— Она бредит, Агафьюшка, бредит, милая, — мать бросилась ко мне.

— Что она тебе рассказала? — тётка своим железобетонным голосом продолжала выспрашивать меня.

— Правду, — ответила я.

— Я узнала про Кирилла Вересова, только когда разговоры пошли, что вы гуляете. Тогда матушка твоя и упала в ноги мне, и назвала имя твоего отца! — игуменья вдруг опустила плечи и забубнила, глядя в пол.

— Так ведь не его я сестра, — ответила я.

— Ему кузина. А это тоже не самое хорошее, да и жить так не по-людски, без Божьего благословения, — Агафия говорила со мной теперь иначе: будто с сумасшедшей. От её приторного голоска становилось ещё хуже, чем от того… начального.

— Гуляла я с его братом. Николаем Павловичем. Выходит, я не Степановна? Значит, я Павловна? — спрашивала, а перед глазами стоял счастливый Степан, усаживающий меня за стол, смотрящий на меня, как на писаную икону, и не знающий, чем угодить. За него было обидно.

— Нет. Твоего отца звали Борисом, Еленушка… помер он и детей не оставил после себя, — я не сразу поняла, о чем она говорит, но когда через пару минут эти слова, вылетевшие изо рта Марии, сложились в предложение, я вздрогнула.

— Матушка Агафия, — за дверью раздалось женское басовитое обращение, и колотить принялись нещадно.

— Повтори ещё. Кто этот Борис? — я выбралась из-под одеяла, подошла к Марии и, нащупав рядом табурет, опустилась на него: ноги не держали совсем. — Умоляю, ради Бога, скажи, кем приходится мой отец Вересовым?

Сердце моё пропускало удары, а мне чудилось наоборот: после долгого простоя вновь, хоть пока не часто, а начинает биться.

— Борис Ильич Тимошников. Брат родной матери этого самого Кирилла Иваныча, который теперь хозяин усадьбы, — ответила мать, всё ещё шмыгая носом. Ты разве не с ним?.. — она осеклась, поняв, наконец, что говорили мы о разных людях.

— Так, значит… мать Кирилла… её брат… он ведь никто Николаю? — в голове моей роились цепочки родственных связей, которые я никак не могла собрать в нужную, понятную и логичную.

— Николай, если брат по отцу, то не кровные вовсе, — ответила Агафия, все ещё не отперев двери.

— Он заявляет, что жених официальный и что предложение сделал в доме какой-то Дарьи Митревны. И что свидетелей городничему приведёт больше дюжины, — разборчиво, уже вполне сказала женщина за дверью.

Я встала на ноги. Прошла к двери и громко велела:

— Открывай. Он и правда мой жених. И приведёт свидетелей, так и есть, — я не знаю, как чувствуют себя люди после полной остановки сердца, но мне сейчас было куда лучше и куда новее. Словно стояла на парапете, прыгнула, передумала и снова оказалась в изначальной точке. Словно качнулся маятник и мне: вот, держи ещё один шанс.

— Ни слова никому, а то всю жизнь себе испортишь, поняла? — грозно спросила игуменья.

— Поняла, — ответила я.

— Отвори! — приказала хозяйка этой игрушечной тюрьмы.

И я вышла, не оглядываясь на Марию. Матерью я её называть больше не хотела.

А вот тётка… В одном она не права была: в том, что не вызнала имя настоящего отца, не сделала ничего, чтобы попробовать наладить их брак. Но сейчас мне было не до них. Совсем не до них.

Глава 63

После темной комнаты солнечный свет с улицы заставил закрыть глаза. Пока я шла по коридору, пока пересекала двор, морщилась, а сердце летело впереди меня к трем фигурам, топчущимся у ворот: Николай, Костя и Трофим.

Костя, как беспокойный щенок, увидевший любимого хозяина, не выдержал и рванул мне навстречу. Подпрыгнул, обхватил ногами за талию и разревелся. Разревелся, как настоящий мальчишка, как ребёнок, которым был когда-то давно с мамой.

Я отирала свои слёзы о плечо, прижимала к себе худенькое тело и боялась глянуть в лицо Николаю.

— Повтори здесь при всех! — голос Агафии за моей спиной снова стал железобетонным.

Я обернулась. Она смотрела не на меня!

— Елена, я при твоей матери, твоей тётке и при всех, кто здесь присутствует, прошу твоей руки, — голос Николая, как живая вода, проникал в мое сознание по капельке, по каким-то невидимым, но ощутимым частицам и латал разорванную в клочья душу.

— Отвечай, Елена! — опять Агафия. И снова грубо и настойчиво.

— Я согласна, — я и сама поразилась словам, которые вырвались из меня. Казалось, я только подумала о них, а тут…

— Я тоже даю своё согласие, — голос Марии, матери Елены, к моему величайшему удивлению, был крепок и даже радостен.

— Я, со своей стороны, могу гарантировать исполнение этого брака. И обеспечу Елене проживание, как и раньше, в усадьбе, — из-за спины Николая вышел Кирилл Иваныч.

— С Богом езжайте, — приказала Агафия, и я сделала шаг. Последний шаг к воротам. Николай поймал меня, отцепил Костю и торопливо проводил в карету. Потом в неё уселся Кирилл, запрыгнул на колени ко мне Костя и последним — Трофим.

Мы ехали молча почти час. Николай обнимал меня за плечи, прижимая к себе. Его брат… и мой… старался не смотреть в нашу сторону и о чем-то негромко разговаривал с Трофимом.

Когда мы въехали в город, Кирилл Иванович откашлялся и начал:

— Завтра вы обвенчаетесь. Свадьба будет скромной. Вашим сделаем правое крыло второго этажа. Никто не против? — он