Вернуться в 80. Часть 5 - Игорь Перах

— Кать, стой. Никакого скандала не будет, — мягко, но твёрдо перебил её я, постаравшись улыбнуться,. — Я же говорил тебе... Все эти разговоры про свадьбу были просто блефом и фальшивкой. Патриция давно уехала во Францию, и больше её в моей жизни нет. Всё нормально, правда.

Я сделал короткую паузу, переведя дыхание, чтобы сбить сумасшедший пульс, и постарался перевести тему:

— Ты лучше скажи... у вас тут правда есть гамбургеры? А то вот этот ребёнок иначе вообще ничего есть не будет.

Катя перевела взгляд с моего впалого лица на Алису. Напряжение, сковывающее её плечи, начало медленно таять, уступая место той самой прежней, нежной и тёплой улыбке, от которой у меня когда-то перехватывало дыхание.

— Для такой красивой девочки мы обязательно найдём самый лучший гамбургер, — ласково произнесла она, чуть наклонившись к Алисе. — А вот колы, к сожалению, нет. Зато есть отличный домашний морс, он тоже очень вкусный.

Алиса тут же повернула ко мне голову, с наивным детским ожиданием спрашивая разрешения. Я с подступающим к горлу комом теплоты утвердительно кивнул дочке.

Алиса сию секунду расплылась в довольной улыбке:

— Спасибо! — звонко сказала она, с нескрываемым детским восхищением рассматривая Катю. — И вы... вы очень красивая!

Я от неожиданности буквально застыл в своём кресле.

— Ого, Алис... — выдохнул я, пораженно качнув головой. — Я, честное слово, в первый раз в жизни слышу от тебя такое.

Повернувшись к Кате, я виновато развёл руками:

— Извини, Кать... Но ты ей правда понравилась.

— Спасибо, Алиса, — тихо, со светлым смущением на щеках улыбнулась Катя, и в её глазах затеплилась прежняя, живая искра. — Мне очень приятно.

Через десять минут к нашему столику подошёл другой официант. Деловито и молча он расставил приборы, поставил перед довольной Алисой сочный гамбургер, а мне выставил тарелку солянки, которую я заказал скорее по инерции. Быстро закончив с сервировкой, парень так же стремительно исчез в глубине зала.

Я с тоской посмотрел ему вслед, на колыхающийся занавес, скрывавший служебный вход. Почему Катя решила передать наш заказ другому? Неужели она всё-таки не смогла перешагнуть через прежнюю обиду? Или просто испугалась этой внезапной встречи и предпочла спрятаться на кухне, чтобы не бередить ещё незажившие раны?

Я тяжело вздохнул и раздражением отодвинул от себя тарелку с солянкой.

Аппетит, на мгновение вспыхнувший от одного вида Кати, снова испарился без следа. В горле опять встал привычный, сухой, колючий ком. Есть не хотелось совершенно.

Пока Алиса с расправлялась со своим долгожданным гамбургером, я сидел, уставившись в окно на затянутые осенней дымкой московские улицы, и чувствовал, как внутри снова сжимается всё тот же знакомый, свинцовый холод.

Разобравшись с гамбургером, Алиса довольная вытерла салфеткой губы. Я положил на стол купюры, расплатившись за так и не тронутую солянку, взял дочку за руку, и мы пошли к гардеробу за вещами.

У гардероба я неожиданно снова столкнулся с Катей. Она уже была не в рабочей форме, а в светлом осеннем пальто и забавной вязаной шапочке с маленькими ушками, которая ей невероятно шла. Судя по всему, её смена как раз закончилась, и она собиралась домой.

Она остановилась, посмотрела на меня с грустью и тихо, едва слышно произнесла:

— Ты так ничего и не поел...

Я ошарашенно уставился на неё, не ожидая, что она заметила оставленную на столе тарелку. В её голосе не было ни капли прежней злости или обиды — только искренняя, запрятанная глупо и глубоко тревога за меня.

— Извини, Кать... — Я неловко пожал плечами, избегая её пристального взгляда. — Как-то совсем нет аппетита.

Я стал натягивать свою осеннюю куртку, которая за эти два месяца стала висеть на мне мешком — как минимум на размер больше, уродливо собираясь в складки на похудевших плечах.

Катя проследила за этим простым движением, и я увидел, как у неё перехватило дыхание. Её взгляд задержался на моих утонувших в рукавах запястьях, на провалившихся щеках, и в её глазах вспыхнула та самая острая, невыносимая боль, какую чувствуют только к очень близкому человеку.

— Кать, да всё нормально, — снова попытался я улыбнутся неуклюже переступая с ноги на ногу. — Некоторые даже хвалят. Говорят, мне идёт... подтянулся, посвежел.

— Да кто говорит?! — перебила она с неожиданной, звенящей злостью, и в её глазах на секунду закипели настоящие слёзы. — Ты же...

Она не договорила. Вдруг решительным, порывистым жестом Катя сдёрнула с себя светлое пальто, бросила его прямо на банкетку у входа и шагнула ко мне. Её тонкие пальцы вцепились в отвороты моей куртки.

— Так, — требовательно произнесла она, восстанавливая контроль над дрожащим голосом. — Снимай.

Она буквально сорвала с моих плеч куртку, не давая мне времени опомниться, и повесила её обратно на вешалку.

— Марш за стол.

— Кать, да ну ладно тебе... — попытался было возразить я, застыв на месте от такой напористости.

— Я сказала: за стол! — строго и безапелляционно повторила она. Но тут же мягко перевела взгляд вниз, слегка наклонившись: — Алис, поможешь покормить твоего папу?

Алиса посмотрела на неё невероятно серьёзно, чуть сощурила глазки, словно оценивая важность доверенной ей миссии, и уверенно кивнула:

— Помогу.

— Вот и отлично, — Катя взяла Алису за руку, окончательно игнорируя мои слабые попытки протестовать, и повела её обратно в зал к нашему столику.

Я покорно поплёлся следом, чувствуя, как в груди от этой простой, взбалмошной, но такой бесконечно родной женской заботы начинает таять последняя ледяная стена.

Катя усадила нас на прежние места, сама присела напротив и, отодвинув остывшую солянку, позвала официанта. Через несколько минут перед нами стоял свежий, с пылу с жару, горячий наваристый бульон с зеленью и домашняя суфле-запеканка.

— Ешь, — не терпящим возражений тоном сказала Катя, подвигая ко мне тарелку и вкладывая мне в руку ложку. — И не смотри на меня так. Алиса, следи за ним. Если пропустит хоть одну ложку — сразу говори мне.

— Хорошо, тётя Катя, — чинно отозвалась дочка и уставилась на меня взыскательным взглядом, точь-в-точь копируя взрослого контролёра.

Я посмотрел на пар, поднимающийся от горячего бульона, потом на Катю — с её горящими, строгими голубыми глазами — и впервые за эти долгие, проклятые два месяца почувствовал, что к коленям