Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

– Аполлон сейчас придет. И можно будет – по нимфам, – глаза у Гермеса так и горят шкодливостью. – Еще будет Мом, он знает одну тихую бухточку, куда нереидки заплывают – ух, повеселимся, а тут и без нас обойдутся. Гефест, правда – хихи! – сказал, что с тобой пить не будет…

– Я с ним тоже не собираюсь.

Рыжий хихикнул еще раз, но опасливо.

– Ну да, Афродита же… – вздохнул сладостно. – Ну, а так-то ты с нами?

– Нет. Без вас.

Посмотрел, как Гермес хлопает глазами. Добавил сухо:

– Вы без меня.

– Так ведь обручение же! Как не отметить?!

– Отмечайте.

Гермес почесал нос. Потом от избытка непонятливости за ухом поскреб. И вдруг подмигнул хитро.

– А-а… танец, небось? Невесту свою захотел повидать? Увидел – проникся, а? Забыть не можешь?

– Не могу, – согласился Арес. Терпеливо обождал, пока Гермес нахихикается. Потом покривился слегка – косого как ветром сдуло.

Потом соскользнул с трибуны – незаметно, чтобы никто не увидел.

Шмыгнул в рощу у подножия Парнаса. Легко зашагал по лесной тропе. Потрогал перевязанную руку и вдруг засмеялся, глядя в небо, с которого плеснуло алым и золотым.

Вспомнилось, как мать говорила, что дочка Зевса будет ему хорошей женой. Что она красавица. Что послушная. Что вышивает хорошо. Вспомнилось, как безразлично кивал – как баран. Ага, ага, ага, обручайте меня, жените меня… на дочери Деметры. Главное – чтобы не в мамашу характером, а то кому надо на таком жениться. Да-да, мама, передай Зевсу дары, а ей – почтение. Или нет, ей – дары, Зевсу – почтение. Или как ты захочешь. Нет, видеть… зачем видеть? На свадьбе увидимся. Так интереснее будет.

Посмотреть на танец будущей жены его подбил Гермес. Нашептал, что знает тайное местечко, с которого все – как на ладони будет. Так шептал, так расписывал, что Арес подумал – ладно, пусть. Дождался момента, выскользнул из дворца, прошел за Гермесом, как следует укрылся за зелеными кустами, дабы насладиться зрелищем…

Насладился. На свою голову.

Вспомнилось: вот идут в плясе гибкие танцовщицы. Летит в танце в зеленом пеплосе Кора, кудри брызжут медью. Изгибается призывно, соблазнительно, Афродита – подальше танцует, чтобы невесту не затмить… Движения Афины – отточены и четки, словно в бою, и ей вторит Артемида, и тетя Гестия весела – расплескивает огонь из волос…

И меня больше нет, нет больше мира, есть она, танцующая на зеленой лужайке…

И шепот, приставучий шепот двоюродного братца:

– Ну, как тебе? Красавица? Прекрасна же, да? Да?!

И ответный зачарованный шепот:

– Да. Прекрасна.

Пляшет златоволосая Афродита, любовница, изгибается – пена, не более.

Пляшет невеста, будущая жена, Кора… ничего, рыжая такая. Как бы при встрече не забыть лицо.

Твой взгляд неотрывно следит за другой.

Черноволосой и сероглазой.

Мудрой и воинственной.

Вечной насмешницей и победительницей – вечной.

Ненавистной. Прекрасной.

* * *

– Любовь не рождается из ненависти. Лишь ненависть из любви, – сказал как-то кто-то. Наверное, кто-то мудрый, вроде титана Япета, сын которого скитается по краю света, спасаясь от гнева Старшего Кронида. Арес десяток раз слышал эту навязшую в зубах фразу, то от Гестии, то от других титанов. И каждый раз хотелось ядовито засмеяться. Бросить: «Пустое! Я вот ненавижу своего отца. И люблю его. И ненависть моя родилась из любви. Он любит меня и ненавидит. И любовь его родилась из ненависти».

Ненависть и любовь шли рука об руку рядом с ним – в облике черноволосой, сероглазой дочери Метиды.

Ненавидящей его дочери Метиды. Любящей его отца.

Так, будто это она была его дочерью, а не рождалась из головы у своей Разумной матери. Еще в детстве хотелось спросить: что она тут все толчется? Дает советы, не в свои дела лезет?

Почему на меня взглядывает искоса, с отвращением – я ей что-то сделал?

Потом понял – он ей что-то сделал. Сделает. Свергнет того, взгляд которого она почтительно ловит на лету, затаив дыхание. С кем она не насмешлива.

Может, она правда его дочь, кто там знает. Значит, сестра Ареса.

Старшая… и ненавистная. Расхаживает с прядью, подпрыгивающей на лбу, смотрит с насмешливым прищуром, и даже Зевс ей кланяется, когда на Олимп приезжает попировать. А на него… на него вообще не смотрит.

Только бросает брезгливые взгляды искоса. И оттого все сильнее вскипает кровь, все сильнее хочется – поддеть, ударить, стереть с лица усмешку – не смей на меня смотреть, как на ничтожество! Я добьюсь, я смогу, я…

Что он мог, кроме как сражаться? Сражаться – безнадежно, потому что не хотел ранить ее. Яростно – потому что не умел иначе. Часто – потому что она была особенно прекрасной в моменты боя, с раскрасневшимися щеками, горящими глазами, вздымающейся грудью… и прядь прыгает: по лбу, по щеке, по виску…

– Нет-нет, я не буду с тобой драться… воины не воюют с детьми.

Ты будешь со мной драться, Афина. Посмотри – я воин. Выше тебя на полголовы… почти на голову. Я научился сражаться. Научился даже побеждать, хотя мне казалось – это непосильная наука.

Что еще мне сделать?!

– Убери свой меч. И иди поиграй в песке, а то порежешься.

Ты будешь со мной драться. Ты будешь смотреть на меня иначе.

– Ты сегодня невоздержан на язык, Арес. Нектар ударил в голову? Ах нет, нектар тебе еще рано, мамочка разволнуется, если узнает, что ее сынок пьет что-то, кроме молока.

– Ты слишком мудрая, Афина. Не хочешь ли вернуться в голову к своей мамаше? Говорят, у нее поуменьшилось разума, когда ты покинула ее череп.

Драться. На насмешках. На мечах. На копьях. На взглядах.

Чтобы было хотя бы это.

Однажды он подсмотрел, как она купается. Стащил для этого отцовский шлем (еще одна ссора с отцом, к семнадцати годам он давно уже не считал их). И жадно впивал глазами ручейки воды, льющиеся по ее плечам, и абрис полной груди с нежными сосками, и очертания ягодиц…

После этого стало хуже – потому что она начала приходить по ночам. Прокралась в сны и в них тоже насмехалась: поворачивалась так и этак, дразнила – вот, не достанешь! И, проснувшись, он в яростном упоении представлял, как берет ее… силой, непременно силой, чтобы упиралась и