Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

Общий для двоих стук ледяной капели в груди – тягучий и вязкий. Летит одна капля: будет. Летит другая: непременно.

И хочется растереть пальцы ладонью, ударить по черной воде, в которую превращается даже вино в кубках. Так, чтобы расшибить губу своему хмуро глядящему из отражений двойнику. У которого всё так неправильно началось.

Хочется спросить: у тебя – тоже будет? Или у тебя – все уже было? Ты знал – что придет именно это и именно так? Ты пытался сбежать от этой – с бесшумным смехом из-за плеч?

Отражение тонет в черной воде – стоит только моргнуть. Будто во мрак вод Стикса погружается.

Прежде, чем я успеваю метнуть последний вопрос: «Ты что – смотришь на меня с жалостью?!»

Будет… будет… будет, – проливается чёрной ледяной капелью ответ.

Есть дни – будто миги. Есть дни-недели и дни-года. Есть дни, которые тянутся веками.

Этот день будет жизнью.

Восходящее солнце позолотило склоны Олимпа – родным золотом. Будто краски царского трона выплеснуло: наслаждайся, Владыка! С этого уступа – узкого, клином вдающегося в небеса – можно хорошо рассмотреть – и облачных овец Нефелы, и неспешно поднимающуюся от дворца Гелиоса колесницу… кони, обленившиеся после сна, бегут медленно.

А вот Эос – приготовила кувшин, на траву брызгать.

Ветер шевелит волосы под царственным венцом, сжимающим виски. Мне не идут венцы, как не идут шлемы, только один так и просится на голову – даже оттуда, где он остался лежать сегодня, из спальни.

Шепчет: хочешь, исчезну?

А я отмахиваюсь, потому что хочу еще посмотреть на утро.

Последний день, в конце-то концов.

Ананка помалкивает из-за плеч, и Мойры не суются с предсказаниями, но от Владыки трудно что-то утаить. Свой собственный конец от Владыки утаить труднее всего.

Мне кажется, я вижу его отсюда. Того – другого, над которым в одно такое утро-жизнь повисло острие «Будет». Сверкнуло льдистым – «Почти».

Наверное, он старался тогда растянуть то свое последнее утро. Смотрел на розоватых от отблесков Эос овец Нефелы, впивал губами ветер, щурился на колесницу Гелиоса… и длил, комкал, вытягивал минуты, будто нити паутины, разматывал, как клубки…

Чем ты начал тот день, отец? Я вот, например, выхожу из дворца. В подвал спускаюсь – высеченный в ребрах Олимпа. Глубокий подвал – Гефест долго орал на своих подручных, пока вырубил, все еще шутили – до Тартара, небось, прокопается.

До Тартара не докопался, но вполне…

Для узников хватит, а тиран, которого свергнут, должен навещать узников.

Поиздеваться на прощание. Уколоть словом презрения. Отобрать надежду, которую, по слухам, титан Япет зачем-то упрятал на дно кувшина – ей, мол, незачем шататься по Золотому Веку…

Точно – незачем. К тиранам она не заглядывает.

К тиранам и узникам, которые таятся за окованными адамантом дверями. Без стражи – зачем стража в таком подвале?

Вот тьме, в ужасе, в томлении и страхе – вот сейчас зайдет злобный тиран, как начнет измываться!

Вот… сейчас…

Вспыхнули факелы по стенам подземелья. Осветили насмешливо поблескивающие по стенам цепи. Фигуру, сидевшую на одинокой лежанке с поджатыми ногами.

Растрепанные золотые волосы.

– Радуйся, муж мой… брат мой, – тихо полетело из темницы навстречу.

* * *

День-жизнь начался, как положено начинаться такому дню: с позднего вечера, с визита Мома-Насмешника. И добро бы еще – в одиночку подловил, так ведь наверняка же выжидал, когда гости на пир соберутся. Гостей набралось – титаны, брат Зевс, вожаки кентавров, вожди Золотого Века. Пировали, правда, мужской компанией, так что отсутствие Геры было незаметно, а только…

Вспомнился почему-то тот пир. Пока поднимал заздравные чаши одну за другой – вспомнил сестер, кружащихся в танце, и звонкие здравницы: «Наследник!» Не хмелящее вино.

Оно и сейчас не хмелило – горчило воспоминаниями. Думалось некстати: вот сейчас откроется дверь. Вырастет на пороге фигура безумной Реи. И рванется с губ далекий, полный ненависти отзвук: «Пей ту же чашу!» Роковое, незыблемое пророчество…

– Владыка! К ногам твоим…

Судьба редко дарует одно и то же дважды. Даже проклятия. Ждал изглоданную ветрами Рею в рубище – а тут упитанный Мом в желтом хитоне. Выворачивает губы, бросает опасливые взгляды, стучит себя в грудь: хотел… донести… Ай-ай, невиданное дело.

Думал – опять роковое пророчество услышу. А тут тебе по макушке трижды известной истиной: ты рогат, Владыка. Да-да, как тот самый олень, в которого Артемида охотника превратила. Только Артемида рога охотнику нарастила за то, что ее купание видел, а тебе твоя жена наставила… да вот, непонятно за что. Потому что Владыкам ведь не изменяют. Тем более – так не изменяют.

– Неслыханная подлость! Гнусное вероломство! С морским… сыном нереиды, Ифитом…

О, хоть имя узнал, а то был какой-то безликий кифаред в кудряшках. Ты плохо прятала своего кифареда, Гера. Плохо пряталась сама.

Плохо для тебя, плохо для кифареда… для меня тоже плохо.

Потому что мегарон, где собрались подвыпившие мужчины, начинает гудеть.

– Как посмела?!

Гул набирает силу, пожаром охватывает пирующих, и подробности из уст Мома щедро сыплются в пожар: каждая фраза – вязанка хвороста. История – залюбуешься. Танцевала как-то Гера на зеленой лужайке, а юный Ифит увидел ее и воспылал. А воспылав, приехал на колеснице и утащил. А утащив, задуманное осуществил. А Гера, стало быть, была не так уж и против, потому что вскоре принялась наращивать наставленные супругу рога – так, чтобы уж до Олимпа достало…

Зевс неистовствует больше всех: «Покарать неверную!» Не забыл сестриной стрелы… поборничек верности. Остальные, впрочем, тоже поборники: вино расплескивают, глазами сверкают, по столу стучат… и все ловят, ловят выражение лица Владыки – что-то он, обретший рога?

А я все сижу и понять пытаюсь: чем Геката поит подземное царство, для такой-то фантазии?! Вот что Гера делала на этой самой зеленой лужайке и почему танцевала? На кой морскому кифареду колесница с похищением? И наконец – хотел бы я видеть того, кто попытается похитить Геру. Особенно – когда при ней лук.

– У-у-у-у, неверная!!

И взгляды – на Владыку-рогоносца, который должен сказать, должен покарать, должен…

Быть Владыкой. Которые, как известно, рогоносцами не бывают. У Владык в семье всё просто. Бывают жены или любовницы. Если жена настолько безумна, что изменяет Владыке, – ее карают так, чтобы другим было неповадно. Бросают в Тартар, или