Последний раунд - Геннадий Борисович Марченко

И в рядок стоит и лежит мамина косметика. Баночка крема «Земляничный», ещё баночка — «Снежинка», тюбик крема для век и лица «Вечер»… Все названия я читать не стал хотелось поскорее осмотреть свою квартиру образца 1971 года. Да и неинтересна мне вся эта… как её… гигиеническая косметика.

Шагнул в зал… Как же всё знакомо! И этот стол, и стулья с мягкими сидушками, и сервант с хрустальной посудой, и репродукция картины Шишкина «Утро в сосновом лесу», и чёрно-белый телевизор «Весна». Радиола «Ригодна-стерео», на которой я регулярно сквозь шум помех ловил «вражеские голоса», чтобы послушать качественную зарубежную музыку. Там, правда, ещё и политику всякую транслировали, про то, как в СССР угнетают евреев, не разрешая им уезжать на историческую родину, и про гонения на правозащитников типа Сахарова и иже с ним. И фикус в углу у окна, с листьев которого, словно бы намазанных воском, мама каждые выходные вытирала пыль.

Ох уж этот ковёр, прикрывающий паркет… Помню, как мы с отцом таскали его выбивать на улицу во время каждой генеральной уборки. То ещё удовольствие. Ещё один ковёр над диваном, где спят родители.

А вот и моя небольшая, но уютная комната… Над панцирной кроватью висит простенький коврик с оленями, пришедшими на водопой[4]. На ощупь приятный такой, то ли бархатный, то ли плюшевый. Висит тут, сколько я себя помню. И олени на нём такие родные, каждому ещё и имя уже какое-то, помню, ещё в детсадовском возрасте дал, и историю им сочинил.

Отец мой, ушедший на фронт в 43-м, едва отметив 18-летие, рассказывал, что такие гобелены в СССР были трофейными, привезены из Германии. По их образцу и начали штамповать такие вот ширпотребовские коврики.

На письменном столе стоит моя фотокарточка в простенькой рамке. Стою в белой рубашке, сверху тёмный пиджак, ниже — такие же тёмные, отутюженные брюки. Помню, это я как раз на первый курс только зачислился, фотографировал отец — он у меня ещё и фотолюбитель. А в серванте в нижнем отделении должен лежать семейный фотоальбом. Надо глянуть, поностальгировать.

Но прежде выдвигаю ящик письменного стола и обнаруживаю там то, что и хотел увидеть — кляссер, в котором собраны около полутора сотен марок. И ещё денежная заначка — 18 рублей. Я её всегда тут хранил, как только у меня появился этот кляссер. Марки в нём по большей части обычные, стоящие на продажу копейки. Но есть несколько штук, за которые настоящие ценители филателии могут хорошо заплатить. Например, вот эта, с изображением дирижабля и надписью «Дирижаблестроение СССР» с номиналом 50 коп. Изначально вся партия должна была напечататься в коричневых тонах, однако по причине неизвестной ошибки 3000 марок были выпущены в аспидно-синем цвете, как и моя, за что получили в народе название «Аспидки».

Я этот альбом, если честно, нашёл случайно семь лет назад, решив проинспектировать предназначенный к сносу дом на Урицкого. А если ещё честнее, то шёл мимо и решил заскочить отлить, так как перед этим выпил полулитровую кружку кваса из бочки. Люблю я квас бочковой, вернее, любил, в том моём будущем такого уже не было. Так вот там-то, в одной из комнат, и увидел спокойно себе выглядывавший из-под тумбочки уголок кляссера. Вытащил, и понял, что, вероятно, стал обладателем настоящего сокровища. К филателии я до этого относился так себе, что-то даже пытался собирать, но это было несерьёзно. В общем, экспроприировав альбом с марками, я отправился в магазин «Марка» на улице Пушкина, где попросил сотрудника — немолодого очкастого дядечку — оценить мою коллекцию. Тот и указал мне на некоторые марки, достойные отдельного внимания. И даже предложил купить у меня парочку, но я, почувствовав в его хитром взгляде подвох, сказал, что как-нибудь в другой раз. И после этого как-то незаметно увлёкся филателией, увеличив свою коллекцию на десятка два приличных марок.

Ладно, пусть себе лежат и дальше, подумал я, закрывая кляссер и убирая его обратно в выдвижной ящик. И перехожу в зал, к семейному фотоальбому. И минут двадцать разглядываю чёрно-белые фото. Много моих фото времён учёбы в школе. И групповые, и одиночные. Некоторых одноклассников я ещё помнил по именам. Через десять лет после окончания школы встречались всем классом, вернее, кто смог прийти. Причём одного уже и в живых не было, погиб в автомобильной аварии.

Вот дедушка по отцовской линии — погиб в свои 53 года на фронте, под Кёнигсбергом. А вот дед по материнской линии. Этот жив-здоров и по сей день, в войну заведовал какими-то важными тыловыми складами на Урале. Мама-то, собственно, оттуда у нас родом. Это отец из местных, вернее, из Пензенской области, из Нижнеломовского района. В Пензу приехал в 1940-м поступать в ремесленное училище. Год отучился, а потом грянула война. Отцу как раз 16 исполнилось, но он пошёл проситься на фронт. Не взяли из-за возраста, отправили трудиться на велозавод, где вместо велосипедов срочно начали изготавливать снаряды. Но в 43-м всё-таки добился своего, отправился воевать. Закончил Великую Отечественную в Будапеште в звании старшины-артиллериста, вот и фото, где бравый Василий Архипович Шелест при ордене «Отечественной войны» II степени и медалях. Все награды отца хранились в небольшой деревянной шкатулке, доставал он их только на 9 мая, и шёл выпить в рюмочную за победу с такими же фронтовиками.

Как познакомились мои мать с отцом? На юге. Маме было девятнадцать, отцу двадцать три, оба по путёвкам приехали отдыхать в один и тот же санаторий. У отца же ещё ранение с войны было, дававшее о себе знать, вот ему путёвка и была положена. А маме, в то время студентке, её отец — мой дед — достал путёвку по своим каналам. Оба тогда были свободны, закрутился курортный роман, закончившийся свадьбой. Мама переехала к отцу, тогда ещё в коммуналку, а через год — 10 января 1950 года — и я появился на свет. Что мне больше всего запомнилось по коммунальной квартире — так это невообразимая смесь запахов.

В 1958-м были сданы под ключ три дома, построенные хоть и после смерти Сталина, но в народе называвшиеся «сталинками». В один из них мы и переехали. Квартиру получил отец. Мне было уже тогда 8 лет. И даже в том возрасте я понимал, что теперь мы будем жить в хоромах, что уж говорить про счастливых