Ликвидация 1946. Том 2 - Петр Алмазный

Не хотят сдаваться, суки! Ладно.

Я обернулся:

— Гранатометчики!

— Здесь!

Это оказался Холкин. Он также маскировался за стеной. Где ефрейтор Блинков, неясно, а выяснять некогда.

— Холкин! Еще выстрелы есть?

— Есть… один…

— Надо по дому шарахнуть. Желательно в окно попасть. Давай!

На лице бойца мелькнуло сильнейшее нежелание высовываться из укрытия… но долг есть долг.

Он быстро привел оружие к бою.

— Давай! Давай! — подгонял я его. — Я тебя огнем прикрою, а ты стреляй.

И я бросился на открытое пространство. Риск, конечно. Но оправданный. Длинными очередями я пустился поливать окна. О меткости речи не шло, но надо было подавить сопротивление.

Холкин, молодец, все сделал верно. Высунувшись из-за сарая, он прицелился. Выстрел!

На этот раз попал точно куда надо! Граната влетела в окно, вспыхнула там. Будто молния сверкнула в окнах.

В доме раздались отчаянные вопли, дверь распахнулась, из нее выбежал человек в тлеющей и дымящейся одежде, упал, начал кататься по земле.

Ну, если это не переломный миг…

— Вперед! — заорал я в унисон с кем-то — офицеры МВД в этом плане не дурней меня, они тоже поймали момент.

— Ура! Сдавайся! Бросай оружие! — все это вперемешку со стрельбой. Упал кто-то из наших — не знаю, ранен ли, убит. Опустел магазин моего «Судаева», я его перезарядил мгновенно, успел полоснуть очередью по ногам двух противников…

— Сдаюсь! — крикнул третий, бросив винтовку. — Сдаюсь!

— На землю! — яростно рявкнул я. — Руки за голову!

Он тут же упал, свел руки на затылке.

Сопротивление продолжалось, но ясно было, что вот-вот сломим. Я слышал, как истошно орет Баранников:

— Сдавайтесь, суки! Сдавайтесь, если жить хотите! Руки вверх! Руки вверх, с-сука!

Грубо, но работает. Когда смерть вдруг рядом, ее лютый взгляд в глаза — тут дрогнешь. Знаю.

Враг сломался. Я увидел, как бандиты бросают оружие, поднимают руки. Бойцы с автоматами, уже не таясь, ходят в полный рост, сгоняют пленных в одно место:

— Туда марш! Стоять там! Шаг влево, шаг вправо считается побегом. Стреляем без предупреждения!

Я шагнул к сдавшемуся, так и лежавшему с руками на затылке, не смея шевельнуться. Слегка пнул его в бок:

— Встать!

Он встал. Растерянное, напуганное лицо обычного крестьянского парня.

— Ну, — сурово сказал я, — угомонился?

— Д-да…

— Поговорим. Смотреть в глаза!

Глава 4

Парень пугливо уставился на меня белесо-голубыми глазами.

— Кто старший?

Он беззвучно шевелил губами — видимо, в душевном ступоре. Я грубовато помог ему:

— Ну! Чего молчишь? Проснись, бестолочь! Старший кто, я спрашиваю?

— Э-э-э… Кто?..

— Балбес! Кто главарь банды вашей⁈

— Я не знаю… У нас секретность… Клички одни, имен нет.

Так… Это точно наследие разведшколы, — подумал я. Чем меньше знать друг о друге, тем лучше.

— Ладно. Говори клички эти поганые.

А допрашиваемый вдруг очнулся:

— Так это… Это хозяин должен знать!

Я тут же вцепился в эти слова:

— Стоп! Хозяин хутора?

— Ну да.

— Где он?

— Э-э… Не знаю точно, но вроде был в доме.

— Вроде, в огороде… Ладно! Вали вон туда в точку сбора. Сержант! — окликнул я ближайшего бойца.

— Да, товарищ майор!

— Этого прими к задержанным.

— Есть! Давай туда, чучело, — сержант качнул стволом ППШ. — Быстрей копытами двигай!

А я поспешил в дом, минуя трупы.

Внутри, конечно, царил неописуемый разгром. Опаленные «фаустом» стены, пол, потолок, в хлам разнесенная мебель. И посреди этого хаоса, на невесть как уцелевшей лавке сидел немолодой седоватый человек с такой же бородой. Ссутулясь, невидящим взором глядя в пол. И поза, и взгляд выражали крайние безнадежность и отрешенность от мира.

Ясно, что это владелец хутора, и можно понять его запредельную апатию. Весь мир рухнул, жизнь кончена. Лучше всего бы при таких раскладах помереть, да ведь не дадут. И впереди тоска лагерей неведомо на сколько лет…

Мне, однако, сочувствовать ему было некогда. У меня свои заботы.

— Эй, борода, — окликнул я.

Он медленно поднял голову, посмотрел на меня тусклыми, почти бесцветными глазами. Взгляд был совсем пустой.

— Ну-ка возвращаемся в жизнь! Слушай меня.

Щетина нехотя раздвинулась в горькой усмешке:

— А зачем?

— Это мне виднее, зачем. Фамилия?

Он помолчал. Вновь усмехнулся:

— Ну, Иванов.

— Без «ну». Не запряг. Иванов, значит. Ага… Жил-поживал себе Иванов в Латвии. Добра наживал. Работал на всяких там Квиесисов да Ульманисов. На погань всякую. На пупке ползал перед ними.

— Мне на Ульманисов всяких плевать, — сказал хуторянин, и в словах его зазвучал вызов. — Я в Псковской губернии родился. В России. И меня никто не спросил, когда моя земля оказалась в Латвии — хочу я, не хочу…

— А ты хотел?

— А мне все равно. Кто там наверху — ваши комиссары или ихние айзсарги…

— Или немецкие бургомистры…

Тут он запнулся.

— Нет, — сказал хмуро. — С этими ты не ровняй. Это нечисть последняя. Гады гадские. Таким нечего на белом свете делать. Их бы я сам в расход пускал, и рука бы не дрогнула.

Так! Проняло. Кажется, контакт налажен. Пришло время сменить маску «злого следователя» на доброго.

— Согласен, — с чувством сказал я. — Слушай, Иванов! Я тебя, конечно, понимаю. Получилось невесело. И зря утешать не стану, пойдешь ты соучастником в этой истории. Но дальше все зависит от тебя. Сможешь вернуться к нормальной жизни, или нет. Ты, похоже, мужик твердый, тебя не сломать… Но как же так получилось, что ты приютил у себя этих гадов⁈

— А меня кто спрашивал? Пришли сами, двадцать рыл с автоматами да ружьями. Я что сделаю? В вашего партизана-героя играть буду?

— Ну-ну! Ты наших героев не трогай, не твоя тема. Про себя говори.

— Так чего про себя? Ствол в морду — ну, здорово, Иванов…

Надо признать, что он не стал ныть, жаловаться на несправедливость жизни. Видно, это вообще было не в его характере. А в концентрате рассказ выглядел так.

Ночью — вернее в сумерках ближе к рассвету, ибо июньских ночей здесь почти нет — банда вынырнула из леса, точно из ниоткуда. Первым шел знакомый Иванова. Местный житель. Из самого Пыталова, которое в Латвии называлось сперва Яунлатгале, а потом Абрене. До войны — мелкий купчишка, хозяин продуктовой лавки. У Иванова постоянно закупал продукты для перепродажи.

— Фамилия? — тут же спросил я.

— Фамилия? — Иванов усмехнулся. — Да тоже Иванов. У нас тут, считай, таковых половина.

— Что за человек?

— Да так. Проныра. Купить подешевле, продать подороже. Мошенничать — готов на каждом шагу. Там гниль подсунуть, тут чуток недоплатить. Мог и совсем надуть с оплатой. Но со мной всегда по-честному. Знал, что меня не