Это я, Катрина - Сергей Чернов

Перевожу взгляд на тарелку со скудной порцией винегрета. Зрелище не вдохновляет. Хорошо хоть компот оставили и фрукты разрешили. Те, которыми меня одноклассники снабдили. Поэтому компот пойдёт в компании с грушей довольно грозного размера.

Я не огорчаюсь, я собрана и готова к бою. Только поле битвы — собственный организм, полководец — мой лечащий врач. Он подбил меня на решительный шаг: окунуться ненадолго в режим частичного голодания. Сегодня битва началась. Ужина я лишена начисто, только перед сном мне разрешили пару яблок или груш. Завтра не буду есть совсем, только воду пить. Вечером дадут что-то лёгкое и немного. Послезавтра — урезанные наполовину порции и через два дня осторожно возвращаюсь в прежний режим питания.

Лечащий врач Литовкин считает, что такая встряска может мне помочь. Посмотрим. А вот и он!

— Как настроение? Боевое? — с сочувствующей улыбкой глядит на мой обед.

— У меня другого не бывает, — приступаю к винегрету, изо всех стараясь не накинуться на него и не проглотить разом.

— Правильно, — одобряет врач. — И помни: твоё чувство голода — мощное лекарство. Голод сейчас — твой союзник.

Стараюсь не торопиться, но за время обмена фразами половина порции исчезает. Словно само всё испаряется, а я не виноватая. Недовольно жаждущий продолжения аппетит заглушается компотом и обманывается грушей.

— Поела?

Вопрос риторический, поэтому, угукнув, встаю и собираю посуду. Литовкин ждёт на выходе.

— Дана, не очень приятное дело. Что у вас там с соседкой произошло?

— О, она всё-таки жалобу написала?

Мужчина вздыхает:

— Если бы только нам. Пойдём к завотделением, он нас уже ждёт.

Оглядываюсь по сторонам. Теодоровна ушла на обед первой, но что-то я её уже не вижу.

— Извините, ДмитрьРоманович, но надолго оставлять без присмотра мою соседку нельзя. Я ей не доверяю, мало ли что она сотворит.

— За это можешь не волноваться, — сочувственно улыбается мужчина. — Она уже там.

После неторопливого шествия по коридору оказываемся у двери с надписью, извещающей, что данным терапевтическим отделением заведует Шашков М. М.

— Как зовут этого достойного человека по фамилии Шашков?

— Михал Михалыч.

Все вводные получены? Посмотрим. Захожу в заботливо распахнутую передо мной дверь.

— Вот она, паскудница!

Вопли мегеры давно привыкла игнорировать. Однако по вильнувшим взглядам двух из трёх мужчин кое-что понимаю. Один из мужчин, сверкнув обширной залысиной, кидает на Теодоровну острый короткий взгляд. Мегера тут же затыкается, но вид продолжает держать торжествующий.

Ведьма подставилась. И подставится ещё, к гадалке не ходи. Грех это не использовать. Демонстративно и медленно достаю телефон, включаю режим записи и укладываю в нагрудный карман.

Лысый, сидящий на главном месте, хмыкает и упирается в меня кинжальным взглядом. Немедленно прихожу к выводу, что он — первая скрипка в собранном оркестре. Вернее дирижёр.

— И вам здравствовать… мадам, — с умильностью в голосе переборщить не боюсь, кашу маслом не испортишь.

Лысый, взглядом и неубедительным по виду телосложением напоминающий остро заточенный клинок, морщится с досадой. Значит, приветствие удалось. Хвалю себя за то, что не стала называть соседку по имени. Мне это ещё пригодится. В серьёзной игре даже маленький штрих важен.

Это же разбирательство по жалобе старой ведьмы. Мной ожидаемое и даже подготовленное. Проиграть в таких обстоятельствах просто позорно, поэтому надо быть крайне внимательной. Но я постараюсь не затягивать. Любимый стиль Катрины — удар молнии, затем вдумчивое добивание. Или быстрый отход, если враг успевает с резервами.

Кстати, мне до сих пор не предложили стул. Скрупулёзно коплю промахи противника. Противников. Судя по всему, они — единая команда, только Дмитрий Романович, сидящий в сторонке, там же и находится. В стороне.

— Куда я могу присесть? — спрашиваю приветливо и оглядываюсь в поисках самого удобного места. Надо разобраться, просто забыли или намеренно ставят в позицию заранее виноватого.

— Постоишь, — холодно бросает лысый, взгляд становится пронзающим, как копьё.

Так. Значит, целенаправленно вынуждают меня стоять. Ну-ну…

— Молчанова, — начинает полноватый мужчина слева от лысого, — мы получили на вас жалобу от уважаемой Анны Теодоровны…

О, момент нельзя пропускать!

— О-у, мою соседку по палате зовут Анна Теодоровна? — расцветаю в улыбке. — Спасибо огромное! Дело в том, что за неделю совместного проживания она так и не удосужилась представиться. Спасибо, теперь буду знать.

Литовкин сумел не улыбнуться, но в глазах веселье мелькнуло. Полненький теряется, но под ободряющим или, лучше сказать, подстёгивающим взглядом лысого продолжает:

— К-х-м, Анна Теодоровна утверждает, что вы совершили по отношению к ней грязную гадость. Что вы можете сказать по этому поводу?

О, у меня есть что сказать! Сейчас и скажу:

— По этому поводу могу сказать только одно слово — клевета…

— Вот мерзавка! — не выдерживает ведьма, но тут же снова затыкается, попадая под всеобщий фокус внимания. Предостерегающего внимания.

— Но разговаривать с вами на эту тему я не собираюсь. А собираюсь я подать иск в суд за попытку нанесения мне вреда. Физического и морального. Сегодня же проконсультируюсь с юристом, мне представляется, в имперском уголовном кодексе найдётся соответствующая статья.

— Молчанова, вы не можете… — возражает полненький, но не знает, как продолжить и я немедленно вклиниваюсь:

— Разговаривать с вами — себя не уважать. Вы не представились, — загибаю первый палец. — По табличке на двери я знаю, что кто-то из вас Шашков М. М. Дмитрий Романович меня любезно просветил, что завотделением зовут Михал Михалыч. Но кто это из вас троих, я не знаю.

Мужчины переглядываются. Вряд ли смущаются, себе человек готов простить намного больше, чем окружающим. Но от осознания своего промаха откреститься не удастся. Не позволю.

— Вы не позволили мне сесть. А я, если вы не успели заметить, всё-таки дама…

Мегера презрительно фыркает. На неё уже не смотрят. Наверное, устали.

— … какая-никакая. Плюс, если вы забыли, где находитесь, — сказать врачам на работе, что они забыли, где трудятся, ход сильный, браво мне, — я напомню. Я — пациентка. В данный момент прохожу курс интенсивной терапии, то есть априори мой организм ослаблен. Поэтому ваше намерение оставить меня стоять имеет отчётливый оттенок садизма.

Вторым аргументом, зафиксированным уже указательным пальцем, мне удаётся их серьёзно достать. Двое из мужчин по обеим сторонам лысого слегка багровеют и отводят глаза. Обвинение врачей в садизме — сильный ход, тем более основания есть.