Рассвет русского царства. Книга 10 - Тимофей Грехов

Угостил его пивом, спросил про семью. Анатолий оказался из костромских, что меня слегка напрягло. Но проверять сложившуюся тенденцию было некогда, да и теперь он жил в Курмыше.

— «Теперь он не костромской, теперь он курмышский. Курмышский. Курмышский», — несколько раз проговорил я про себя.

Я не собирался затягивать и перешёл сразу к делу.

— Анатолий, храм твой, паства твоя. В твои дела я не лезу. Но если в стены Курмыша придут смутьяны или будут тебе присылать грамоты, в которых будет что-то, о чём мне лучше знать, ты тут же идёшь ко мне. Понял?

Анатолий сразу всё понял и без хитрости ответил.

— Меня это устраивает и на мой взгляд это будет честно.

На прощание я вручил ему мешочек серебра на нужды храма. И прежде, чем он ушёл, сказал.

— Варлаам сюда приехал дьяконом, а уехал епископом. Если будешь честно служить Богу, но и про меня забывать не станешь, — я сделал паузу, — поверь, не пожалеешь.

— Я понял, боярин, — сказал Анатолий, перекрестил поклонился и вышел.

И я понял, что с этим человеком будет полегче. Он мягче и, судя по всему, слабее, но с такими работать проще.

Глава 4

Я перестал считать дни после похорон Севы. Жизнь продолжалась, а опасность нападения татар никуда не делась. Поэтому просто делал своё дело, чтобы таких потерь я переживал как можно меньше.

Да и предаваться меланхолии у меня не было времени. Тренировки, закупки провианта, постоянные совещания с десятниками и сотниками, ну и, разумеется, контроль за работой в моём промышленном центре.

Вот так в один из дней я стоял у Доброслава и смотрел на новые стволы. Три из них были установлены на подставки. И каналы в них получились гладкими, без задиров. Я сунул руку в ствол по локоть, провёл пальцами. Они были практически ровными.

— Сколько прошли одним сверлом? — спросил я.

— Десять каналов, — Доброслав почесал подбородок. — Потом подточили, ещё три прошли, но само сверло ещё живое.

Я вытащил руку, отряхнул ладонь.

Тринадцать каналов одним инструментом… Это была хорошая новость, ведь в прошлый раз даже на два еле-еле хватало. Но теперь всё было по-другому. Тигельная сталь была ох как вовремя сделана. Доброслав с учениками ещё отлили новые свёрла и даже несколько заготовок под клинки. И мне было интересно посмотреть, что будет лучше, мною выкованная сабля или из тигельной стали.

— Третий ствол проверь до обеда, — сказал я. — И скажи Ратмиру, пусть лафеты завтра с утра подгоняет и на стрельбище их с пушкарями проверяет.

— Сделаю, — ответил Доброслав.

Вскоре я выехал со двора, придержал Искру у ворот и внимательно посмотрел на частокол. Я не обманывался, и прекрасно понимал, что, когда мне говорили о переносе производства, все были правы. Ведь сейчас мой промышленный центр находился под прямой угрозой.

Если армия Ахмата дойдёт до нас, этот частокол не продержится и часа. Порох я уже велел перевозить в дальний угол, подальше от печей, в специально вырытую землянку.

Механизмы печи, водяные колёса… всё, что нельзя унести, придется сжечь, а печи подорвать. Ведь лучше самим всё спалить, чем отдать секрет выплавки.

Но пока я задвинул эту мысль подальше, жаль было уничтожать столько трудов, и поехал к стрельбищу, чтобы срезать путь.

И слегка удивился, увидев там Иву.

Она стояла метрах в сорока от мишени. Детский лук в руках, стрела на тетиве. Подняла, натянула и не дышала секунды три, а потом выпустила.

— Дзинг, — пропела тетива.

Ива тут же взяла следующую. Наложила на тетиву и отпустила. Казалось со стороны, будто она мыслями не здесь. Просто стреляла, и в каждом её движении было что-то такое, от чего я, тяжело вздохнув, и пришпорил коня.

Она вколачивала в эту деревяшку всю свою боль утраты. Это было понятно без слов.

Подъехав к Семёну, что обучал стрелять из лука детей дружинников, он кивнул мне.

— Привет.

— Давно она так? — спросил я.

— С утра, — ответил он. — Я пришёл она уже была здесь. — Семен прищурился и с некоторым восхищением произнёс. — Да-а, ещё зим пять, и она меня обстреляет. Надо ж было дару у девчонки появиться…

— Ладно, — не стал я развивать эту тему. — Проследи за ней.

— Само собой, — ответил Семен. — Мог бы и не просить.

Тогда я тронул поводья и поехал дальше. А вечером разговор сам собой зашёл про Иву. Начался он с того, что Алёна сегодня ходила с детьми к Глафире. Дети играли с Иваном, а женщины пили чай и старались поддержать скорбящую мать.

— А я её сегодня на стрельбище видел, — сказал я.

— Знаю, — сказала Алёна. — Глафира рассказала. С её слов она и до гибели Севы часто там бывала, а сейчас домой только спать приходит да поесть.

Я сел на лавку, потёр лицо.

— Григорий что говорит не знаешь?

— Ничего не говорит, — Алёна повернулась ко мне, села рядом. — Он сам ей татарский лук собирается подарить. С Глафирой советовался на сей счёт, потому как переросла она уже детский лук.

Я поднял взгляд.

— Серьёзно? Боевой лук?

— Угу. — Она чуть улыбнулась. — Кажется, твой отец надумал из неё валькирию вырастить.

— Да-а уж, — протянул я и, заметив странное выражение лица Алёны, спросил.

— Ты как на это смотришь?

Алёна ненадолго задумалась.

— Сложно сказать. Стрелять учится, это одно дело. Но она-то о битвах грезит. — Алена серьёзно посмотрела на меня. — Но ты же не возьмёшь её с собой в бой?

— Я что, дурак?

— Нет, конечно, — ответила Алёнам. — Тогда… на мой взгляд, пусть стреляет, хуже от этого умения уж точно не будет.

Вот только у судьбы… вернее, конкретно у одной молодой особы, были абсолютно другие планы. И когда утром я поехал через стрельбище к Доброславу, мне дорогу перегородила Ива. Не успел я поздороваться, как она выпалила.

— Возьми меня в дружину! Я с тобой хочу по зиме татар бить!

— Чего? — у меня буквально глаз дёрнулся, потому как был уверен, что Алёна вчера не просто так задавала вопрос касательно боя.

— Ты меня слышал, — уверенно ответила Ива. Ты сам видишь, я умею стрелять, держу клинок, бегаю быстро. Испытай меня, как новиков своих, ты ведь знаешь, что я пройду испытание.

— Ива…

— Вот, смотри.

Она повернулась, натянула лук и примерно с шестидесяти шагов всадила стрелу в мишень. Не в центр, но уверенно. Будь там человек, получил бы рану.

Я слез с коня.

— Скажи, а ты сможешь вот так