Год Урожая 7 - Константин Градов

«Производственная и технологическая дисциплина — высокая. Учёт и отчётность — в образцовом состоянии. Опыт организации переработки в рамках артели рекомендовать к изучению областным и республиканским органам. Вопрос балансовой принадлежности холодильного оборудования — на контроле организации, срок — до 01.04.1987».

«Рекомендовать к изучению» — это было на ступень ниже, чем «к распространению», и на две ступени выше, чем я ожидал в воскресенье утром. Распространять артели по бумаге в феврале восемьдесят седьмого не рискнул бы и министр. А «изучать» — глагол безопасный, под него можно подвести и делегацию с блокнотами, и статью в журнале, и тихую справку наверх. Я отметил про себя, что научился читать акты, как Кузьмич читает небо, и не знал, гордиться этим или насторожиться.

Подписали в четыре руки: Севастьянов, Крамаренко, инспектор — и я, как руководитель организации. Лысенко акт не подписывал. Лысенко получил копию. Четвёртый экземпляр Зинаида Фёдоровна унесла в свой шкаф, в папку с тесёмками, где у неё лежало всё, что в этом хозяйстве имело силу документа, — от ордена на знамя до куликовских накладных.

За обедом — кормили опять как себя, и Севастьянов в этот раз попросил добавки щей, что Антонина потом пересказывала как главный итог комиссии — Крамаренко вдруг спросила про Бэлу:

— А ваша технолог — она ведь по образованию кто?

— По образованию — экономист торговли, — сказал я. — По призванию, как выяснилось, технолог. Карты, которые вы три дня хвалили, — её рука.

— Передайте ей: с такими картами поступают на заочный в пищевой институт. — Крамаренко записала что-то на листке и подвинула мне. — Вот кафедра и фамилия. Скажете — от меня.

Листок я убрал в нагрудный карман. В этой стране, какой бы она ни становилась, рекомендация от человека с ровным почерком значила больше иного приказа.

У машин, прощаясь, Севастьянов задержал мою руку:

— Записку по реестру я подам до конца месяца. Дальше она пойдёт наверх, и там у неё будет своя жизнь, на которую ни вы, ни я не влияем. Совет на дорогу хотите?

— Хочу.

— Не давайте себя торопить. — Он сел в «рафик», опустил стекло. — Когда опыт начинают распространять, его первым делом начинают торопить. Урожай от этого быстрее не зреет. Вы это знаете лучше меня.

«Рафик» ушёл первым, «Волга» за ним. Лысенко за три дня сказал мне в общей сложности двадцать фраз, и ни одна не была лишней — это, пожалуй, было самое содержательное, что я о нём узнал.

А в восемь вечера межгород дал Москву, и в трубке возник Корытин — голос довольный, насколько у Корытина бывает довольный голос:

— Акт уже у меня на столе, копия. Севастьянов скуп на «образцово», можете занести день в актив. Теперь слушайте дальше. «Сельская жизнь» готовит о вас очерк — большой, на разворот, корреспондент приедет в марте, фамилию сообщу. Это первое. Второе. По вашему экспериментальному реестру в ЦК легла записка. Не наша и не министерская. Чья — выясняю. Содержание, по слухам, благожелательное. Но я старый аппаратчик, Павел Васильевич, и я вам скажу: когда о вас пишут записки, которых вы не заказывали, — это значит, что вашу фамилию начали использовать в чьей-то игре. В чьей и зачем — вот что нам с вами предстоит понять до весны.

— А если не поймём до весны?

— Тогда поймём по результату, — сказал Корытин. — Это хуже.

Он помолчал и добавил уже другим голосом, не аппаратным:

— И вот ещё что. Очерк в «Сельской жизни» — это не газета, это адрес. Её читают председатели от Бреста до Уссурийска. После очерка вам начнут писать письма — много писем, со всей страны, с вопросами и с просьбами приехать посмотреть. Подумайте заранее, кто будет на них отвечать. Не отвечать — нельзя.

Я поблагодарил, положил трубку и записал в блокнот: «Письма. Кто отвечает?» Вопрос был не праздный: грамотно отвечать на двадцать писем в неделю — это полставки образованного человека, а у меня в штате лишних образованных людей не водилось. Разве что один скоро освобождался — в июне, с дипломом по автоматике учёта.

* * *

В четверг в десять утра в кабинете на третьем этаже облсовета первый раз собралась аграрная комиссия — одиннадцать человек за длинным столом под портретом, и я, оглядев состав, отметил для себя расстановку, которая обещала рабочую жизнь без парадности: шесть председателей и директоров, два районных исполкомовца, агроном из управления, зоотехник из института и одна женщина — бригадир из-под Льгова, с руками, которые не прятались под полированный стол, а спокойно лежали на нём.

Тополев вёл заседание так, как обещал на сессии: коротко. Никаких вступительных речей — роздал отпечатанную повестку, шесть вопросов, и по каждому спрашивал одно: кто докладывает, что предлагается, что мешает.

Молокоприёмный пункт стоял первым. Я доложил за семь минут — по куликовским бумагам, которые за неделю превратились в аккуратную справку с двумя таблицами. Закрытие пункта экономило районной конторе четыре тысячи рублей в год на штатной единице и стоило хозяйствам одиннадцать тысяч в год на перевозках — цифры лежали рядом и смотрели друг на друга.

— Вопросы к докладчику? — Тополев обвёл стол взглядом. Вопросов не было: таблицы отвечали раньше, чем спрашивалось. — Предложение?

— Восстановить приёмку в Тополеве с первого марта. Расходы на штатную единицу — за счёт экономии на перевозках, расчёт приложен.

— Кто против? — Против не было. — Решение комиссии: рекомендовать исполкому восстановить с первого марта. Протокол сегодня же. Следующий вопрос.

Вот так. Семь минут доклада, две минуты решения. Бумага, конечно, ещё должна была пройти исполком, и в исполкоме её ещё могли мариновать, — но рекомендация комиссии облсовета была той ступенькой, с которой бумагу уже не спихнёшь в долгий ящик незаметно.

Остальные пять вопросов прошли за два часа. По двум — решения, по двум — запросы в управления, по одному — спор. Спорили про семенной фонд для отстающих хозяйств юга области: давать ли из областного резерва тем, кто третий год не возвращает. Бригадир из-под Льгова сказала на это лучшую фразу заседания: «Вы им не семена решайте, вы им агронома решите. Семена они и эти в землю не так положат». Тополев записал в протокол: «изучить кадровый вопрос» — с таким нажимом карандаша, что стало ясно: изучит.

Заседали час пятьдесят. Тополевское «заседать коротко» оказалось не лозунгом, а методом: повестка вперёд, бумаги заранее, говорить по делу. Я выходил