Год Урожая 7 - Константин Градов

После заседания Тополев придержал меня в коридоре. Мы не виделись с сессии; вблизи было заметно, что председательство в комиссии он носит, как новый пиджак — сидит хорошо, но движений пока стесняет.

— Слушай, Дорохов, про твою комиссию министерскую уже звонят. Двое из наших, из сети, спрашивали: что за акт, что теперь будет. Я им сказал: будет то же, что было, — работа. Правильно сказал?

— Правильно. Добавь: акт «рекомендует к изучению». Пусть изучают — нам не жалко.

— Не жалко-то не жалко. — Тополев поскрёб подбородок. — Только ты учти: когда тебя ставят в пример, у тебя появляются должники, которые тебе ничего не должны. Им теперь тобой тычут. Они тебе это запомнят.

Домой я вернулся к семи, и обратная дорога из Курска была из тех дорог, на которых хорошо думается, потому что думать на них необязательно. Деревня стояла в синих сумерках, оттепельных, рыхлых; с крыш капало, и у колодца на нашей улице намерзала за ночь толстая гладкая наледь, которую утром Семёныч посыпал золой — забота, которую никто ему не поручал и которую он нёс лет двадцать, не считая её ни работой, ни заслугой, а просто частью устройства мира, в котором у колодца не должно быть скользко.

Дома Катя за столом учила наизусть что-то из Блока, шевеля губами над книгой, и по тому, как лежала её закладка, было видно, что выучено уже на две трети. Валентина выслушала мой отчёт о трёх днях — у нас это давно был именно отчёт, вечерний, на пять минут, без подробностей, но и без пропусков — и сказала только одно, зато точно:

— Севастьянов твой — умный человек. А умные люди в комиссии — это, Паш, либо очень хорошо, либо со временем выяснится.

Дома я достал тетрадь в коленкоре — взял её на вечер из правления — и на куликовском развороте, в правой колонке, написал первую запись: «19.02 — комиссия облсовета: рекомендовано восстановить с 01.03. Контроль: решение исполкома». Не галочка ещё — половина галочки. Но тетрадь начала наполняться той стороной, правой, ради которой и заводилась.

Перед сном я сел с блокнотом у остывающей печи и перечитал записи за три дня — медленно, возвращаясь к некоторым строчкам по второму разу, как возвращаются к строкам письма, в котором между слов написано больше, чем словами. Севастьяновское «биографию вашу без вас перепишут», сказанное со стаканом чая в руке и оттого особенно весомое. Корытинское «вашу фамилию начали использовать в чьей-то игре» — произнесённое тем особенным аппаратным тоном, которым старые люди сообщают молодым, что игра уже идёт и фигуры расставлены без них. Тополевское «им теперь тобой тычут», простое и колхозное, как черенок лопаты. Три человека, не сговариваясь и не зная друг о друге, тремя разными словами сказали мне за три дня одно и то же — а когда три независимых источника дают одну сводку, эта сводка перестаёт быть мнением и становится прогнозом погоды.

Я записал внизу страницы: «Все трое правы. Вопрос остался один: кто играет?» — и закрыл блокнот, и положил его на привычное место под лампой, корешком к стене, как он лежал у меня уже девятый год. На вопрос, записанный на ночь, утро отвечает чаще, чем принято думать, — а до весны, по подсчёту Корытина, у нас с утром оставалось не так уж много времени.

Глава 4

«Яблоня»

Первого марта, в воскресенье, я с утра поехал в Тополево — не по обязанности, а потому что в этот день там открывался молокоприёмный пункт, и мне хотелось увидеть это своими глазами, а не строчкой в сводке.

Пункт открыли тихо, без флажков: исполком провёл решение двадцать шестого, штатную единицу вернули, весы за неделю поверили и опломбировали. Приёмщицей взяли ту же женщину, что работала тут до декабря, — она за два месяца успела устроиться нянечкой в детский сад и теперь возвращалась на приёмку с видимым облегчением человека, вернувшегося из эвакуации. К восьми утра у приёмки стояли четыре подводы и один трактор с тележкой, от которых поднимался ровный молочный пар, и пар этот был, если разобраться, самым коротким отчётом об исполнении решения: молоко снова ехало двести метров, а не двадцать два километра.

Куликов был тут же — не по должности, по праву. Он стоял у весов и смотрел, как принимают первый бидон, с тем выражением, с каким смотрят на возвращённое после долгой тяжбы имущество.

— Ну вот, Павел Васильевич. — Он не улыбался, но шапка сидела на нём сегодня как-то легче. — А говорили — нельзя. Полтора месяца, и можно.

— Можно было и быстрее. Это я медленно запрягал.

— Быстрее не надо. — Куликов проводил взглядом бидон. — Быстрее — это когда сначала закрывают, а потом думают. Мы уже видели.

К девяти подъехал на газике Зимаков — посмотреть, как заработало то, что его исполком восстанавливал. Председатель райисполкома обошёл приёмку, проверил пломбу на весах, выровнял на столе приёмщицы стопку квитанций до ровного края и сказал мне ровно то, что я от него и ждал:

— Решение исполнено в срок. Дальше — по результатам квартала.

— По результатам квартала здесь будет плюс, Виктор Степанович. Перевозки съедали одиннадцать тысяч в год.

— Видел расчёт. Расчёт грамотный. — Он помолчал и добавил без перемены тона: — Вы таких вопросов в комиссии много собираетесь поднимать? Я к тому, что у исполкома план заседаний, и если депутаты начнут вносить по шесть вопросов в месяц, нам придётся перестраивать порядок работы.

— Придётся перестраивать, — согласился я.

Зимаков посмотрел на меня внимательно, что-то для себя отметил и попрощался. Человек он был не вредный — он был исполнительный, а это отдельная порода: такие не мешают и не помогают, такие исполняют, и весь вопрос в том, что им спускают на исполнение.

Я записал куликовские слова в блокнот почти дословно — не для тетради наказов, для себя. В тетради вечером появилась первая полная галочка: в правой колонке, напротив куликовского разворота, рука Зинаиды Фёдоровны вывела: «Исполнено 01.03.87. Проверено». Я расписался рядом. Расписываться в этой тетради оказалось приятнее, чем во многих других.

А во вторник мы с Кузьмичом собрались наконец в Сухоруково — к яблоне. Договорённость висела с декабря, записками: Сухоруков напоминал о ней дважды, последний раз — с припиской «снег сойдёт — жду». Снег сходил. Оттепель съедала сугробы с южной стороны крыш,