Линия иной судьбы - Дмитрий Соловей

что — на чужой земле воевать будем, малой кровью. Отец говорит, у нас на ХПЗ такие танки делают — любой враг драпать будет. Францию немцы быстро разбили, а к нам сунутся — мигом по зубам получат.

Пашка ничего не сказал. Только молча переставил костяшки в руках, выбирая, с какой ходить.

Я же сжал зубы так, что свело челюсть. «Малой кровью… На чужой земле…» Бедные вы, наивные пацаны… Вы даже представить не можете, какая лавина обрушится на этот город меньше чем через год. И танки, которые сейчас сходят с конвейера ХПЗ, будут защищать страну уже под Москвой. Но не здесь.

— Валька, чего застыл? — толкнул меня в плечо Витька. — Твой брат опять «козлом» остался!

Я заставил себя по-детски хихикнуть, хотя на душе было чернее, чем карболитовые костяшки в Пашкиных руках.

От мрачных мыслей меня отвлекла бабушка.

— Стол освобождайте, — категорично заявила она. — Паша, помоги чашки расставить.

Через минуту она внесла главное украшение праздника.

Торт оказался не слишком высоким, зато идеально ровным. Бока были аккуратно обмазаны кремом и густо обсыпаны бисквитной крошкой. Сверху белели пышные розочки из взбитого крема, между которыми лежали алые ягоды засахаренной вишни. По самому краю тянулся тонкий витой бортик, отсаженный кондитерским мешком. Даже мне, человеку далёкому от кулинарии, было видно: такой торт делал настоящий мастер.

Пацаны смотрели на него с благоговением. Не знаю, продавали ли подобные произведения искусства в магазинах, но стоить они должны были немало. Бабушка же в этом деле была настоящим профессионалом.

— Осторожнее, не толкайтесь. Крем смажете, — сделала она замечание мальчишкам.

Разрезала она торт длинным тонким ножом уверенно, явно проделывала это сотни раз. На срезе оказались три светлых бисквитных коржа, щедро промазанных густым масляным кремом, а между ними темнела прослойка вишнёвого варенья с лёгкой кислинкой.

Мальчишки ели молча. Судя по выражению лиц, подобного пробовать им раньше не доводилось.

Безусловно, я тоже получил свой кусок. Отметил, что вкусно, но ничего такого особенного. Это для ребят с рабочей окраины Харькова торт мог показаться настоящим чудом, а человека жившего в двадцать первом веке трудно удивить подобной едой. Бабушка ещё пацанам по кусочку с собой дала, оставив нам немного, точнее, для Шуры. Хранить такой продукт особо негде, потому она не жалела, щедро делясь этой сладкой радостью с детьми.

Когда гости разошлись, Павел ещё долго перебирал подарки, несколько раз открывал перочинный ножик, любовался планером и пересчитывал оставшиеся конфеты-подушечки. Бабушка убирала со стола, а я поймал себя на мысли, что начинаю привыкать к этим людям. Будто и правда жил с ними всю жизнь.

Вот только стоило стихнуть праздничному шуму, как в голову снова полезли мысли о будущем. До войны оставалось меньше года, а я по-прежнему не видел способа изменить судьбу этой семьи.

Позже тему нашего переезда в Махачкалу я поднимал ещё несколько раз, но без всякого успеха. Семья была железобетонно уверена, что до окончания учебного года Нина останется там, а мы — здесь. Определенно до войны никто никуда не поедет. Значит, нужно готовиться к самому худшему. Даже к тому, что нам придётся пережить оккупацию.

Ничего лучше, чем начать сушить сухари, я не придумал. Повод выбрал подходящий, подсмотренный в приключенческих книжках, заявив, что раз меня не везут к маме, я отправляюсь в кругосветное плавание, и потому прямо сейчас начинаю собирать провиант.

— Ой, ну точно Шурка в детстве! — добродушно рассмеялась бабушка, подвигая мне пару заветренных корок ржаного хлеба. — Шура, помнишь, как ты в семнадцатом году на Германскую войну уходил? К солдатам в эшелон просился?

— Не, мама. Это в шестнадцатом было, — засмеялся тот, отставляя стакан с чаем. — Пять раз с поезда снимали.

— Такой шебутной был, — подхватила бабушка, качая головой. — И ел всё подряд, отчего приятели во дворе его Жирным кликали.

— Это они от фамилии Жериков придумали, а не от хорошего аппетита, — фыркнул Шура. — Да и не был я никогда толстым. Просто уплетал за обе щёки, а не ковырялся в тарелке, как Валька.

— Я всё боялась, что ты с местными ракла́ми свяжешься, по кривой дорожке пойдёшь. Время-то лихое стояло.

— С нашим-то отцом? Это мне точно не грозило, — усмехнулся Шура. — Помнишь, как он меня за кассу гонял? Какая уж тут улица…

Мы с Павлом слушали эти истории, раскрыв рты. На самом деле было очень интересно.

— Денежки этот паршивец из кассы таскал, — легонько шлёпнула бабушка сына по затылку и продолжила с улыбкой: — Я-то слежу за покупателями. А он вроде далеко стоит, а сам ногой ящик к себе потихоньку подвига-а-ает. Потом — хвать! — бумажку из кассы и бежать!

Такие семейные вечера вызывали во мне одновременно и умиротворение, и тоску. Счастливые люди, которые они не знают, что совсем скоро весь их мир полетит под откос. Молодой симпатичный дядя, скорее всего, погибнет в первые недели войны… И как жаль, что я не могу прямо сейчас переписать их судьбу.

Однако сухари я всё-таки демонстративно начал сушить, а потом складывать их в холщовый мешочек из-под крупы, устроив «тайный склад» на плоской крыше того самого здоровенного шкафа.

Родственники посмеивались, но не мешали и даже охотно включились в эту игру. Шурасик дал Пашке денег на кино, а мне с барского плеча перепала новенькая, хрустящая зеленая «пятёрку» с изображением лётчика. Дядька расщедрился по той причине, что их бригада линейщиков заняла первое место в стахановском соцсоревновании на заводе. Про него даже в городской газете «Социалистический Харьков» написали! Бабушка ту статью аккуратно вырезала ножницами и бережно положила в тяжелый альбом с семейными фотографиями.

Чего никто точно не ожидал, так это того, что я с важным видом самостоятельно отправлюсь в ближайший магазин «Бакалея», куплю жестяную банку сгущенки за четыре рубля и большую буханку белого хлеба. Естественно, выдав всё это за неприкосновенный запас для той самой кругосветной экспедиции.

Слово «экс-пе-ди-ци-я» я выговаривал медленно и важно, старательно изображая серьезного советского ребенка, чем вызвал всеобщее умиление.

— Ну, племяш, молодец! — от души потешался Шурасик над выставленной на клеёнку жестяной банкой. — Настоящий полярник! Ты меня-то с собой в экспедицию возьмёшь?

— Не возьму, — категорично заявил я, насупившись. — Ты большой. На тебя никакой еды не хватит. Нужно больше запасов.

— Ручаюсь, что запас продуктов обеспечу, — состроил нарочито серьёзное выражение парень и приложил руку