Темный Лорд Устал. Книга XI - Алексей Сказ

голоса. — И пусть примут это за милость. Пусть думают, что новой Империи не хватает рук, что без их опыта нам не обойтись. Дай им почувствовать себя победителями. Чем крепче они уверуют в свою безнаказанность, тем охотнее полезут в драку за место у кормушки.

Александр кивнул, всё ещё не видя всей картины.

— А потом подготовь указ. — Я выпрямился. — Я созываю Большой Совет всех мэров губернаторов и прочих чиновников империи.

И вот теперь до него дошло.

Он сглотнул. Лицо побледнело, кивок застыл на середине. Он смотрел на меня и наконец складывал всё воедино.

Я никого не прощал. Я просто сгонял их в одно место, чтобы не гоняться потом за каждым по отдельности.

И он, наконец, понял и это. И главное — понял, зачем мне нужен один зал на всех.

— Когда… когда собирать Совет? — голос его сел.

— Дай им пару недель или месяц. Пусть успеют поверить, что выкрутились. — Я отвернулся к карте.

Разговор был окончен. Меня ждали дела куда интереснее, чем воры, возомнившие себя победителями.

Глава 4

Долгорукий медленно и тяжело, но с прямой спиной, шёл по коридорам Императорского Дворца. Клиника Эдема вернула ему жизнь, а вот сил отмерила скупо. Каждый шаг отдавался в коленях болью — ладонь то и дело искала опоры на стене. Слабость он позволял себе лишь наедине с собой. На людях князь держался так, будто весь Дворец по-прежнему принадлежал ему одному.

А Дворец принадлежал уже не ему, и это бросалось в глаза на каждом шагу. Исчезли вечные толпы придворных, что прежде гнули спины, если попадались на глаза. Пропала и золотая стража от дверей — раньше она внушала трепет одним своим блеском, теперь же её попросту не было. Вместо неё по коридорам деловито сновали чужие люди в форме, с планшетами и приборами незнакомого вида. Это были техники Эдема. Они не кланялись князю. Они его просто не замечали.

Эта будничность бесила сильнее любого открытого торжества. Торжество он бы понял и простил. Победитель имеет право упиваться победой — Долгорукий и сам на своём веку упивался не раз. Но здесь никто упиваться даже не собирался. Люди работали так, словно смена власти была не концом тысячелетней эпохи, а заменой перегоревшей лампы.

Каяться он по-прежнему не собирался. За дни, что прошли с разговора в зелёной палате, он пересобрал и отыграл свою партию заново, ход за ходом, и так и не нашёл, в чём раскаиваться. Да, он проиграл. Да, он недооценил Консорциум, не рассчитал, насколько голодными окажутся чужие псы, но это была ошибка исполнения, не замысла. Сама мысль оставалась верной: против чужой силы нужна своя, против Эдема — противовес. Любой правитель на его месте искал бы то же самое. То, что противовес сорвался с цепи, вины с замысла не снимало.

К аудиенции он готовился, как готовился когда-то к самым тяжёлым переговорам. Пощады он просить не станет — это решено ещё в палате, но и молчаливой жертвой под нож не ляжет. У него осталось последнее оружие, слово, и он намеревался пустить его в ход. Он бросит варвару из леса всё, что думает, прямо в его надменное лицо. Что тот — узурпатор, подобравший чужой трон под шумок чужой беды. Что тысячелетнюю Империю держали такие, как Долгорукий. Держали ценой грязи и крови, пока этот выскочка играл в садовника. Он уйдёт побеждённым, но не сломленным. Пусть все запомнят, как последний регент старой Империи смотрел чудовищу в глаза и не отвёл взгляд.

Коридор упёрся в высокие двери. Прежде за ними начинался тронный зал, сердце державы. Что там теперь, князь не знал. Один из техников скользнул по нему взглядом, и створки бесшумно разошлись.

Долгорукий поднял подбородок и шагнул внутрь, готовый к своей последней дуэли.

Тронный зал исчез.

Хотя стены-то остались на месте, осталась и лепнина под потолком. Высокие окна в человеческий рост тоже никуда не делись. А вот трона не было. Ещё пропали имперские штандарты, под которыми Долгорукий привык вершить судьбы. Сердце державы просто выпотрошили и переделали в рабочий кабинет. Там, где прежде возвышался трон, теперь медленно вращались в воздухе голографические схемы, отражающие карты, графики, колонки цифр, каких князь прежде не видел.

Посреди этого зала, за простым столом, сидел человек.

Долгорукий ждал чего угодно. Он был уверен, что Воронов сбросит маску доброго садовника и покажет истинное лицо торжествующего тирана на захваченном троне. Он ждал чудовище в человеческом обличье, что встретит поверженного регента глумливой ухмылкой. На худой конец — наглого выскочку, готового унижать старика ради собственного удовольствия. К любому из них он был готов.

Но человек за столом не торжествовал и вообще не смотрел на вошедшего. Воронов был занят своими схемами. Он что-то правил лёгким касанием пальца, затем сдвигал в сторону, целиком поглощённый работой, до которой пленному регенту не было ровно никакого дела. Долгорукого ввели, поставили перед столом, а хозяин кабинета не удостоил его и взглядом. Будто в комнату внесли не последнего правителя старой Империи, а очередную папку с отчётом.

Князь стоял и ждал. Заготовленная речь жгла язык, но бросать её в склонённую над схемами макушку было попросту нелепо. Дуэль не начнётся, пока противник не поднимет глаз.

Наконец Воронов поднял на него взгляд, и Долгорукого пробрал озноб. Сработал древний инстинкт, что реагирует раньше всякого разума, когда тело само чует рядом хищника. В этих глазах он не увидел ни ненависти, ни злорадства. Впрочем, торжества и любопытства там тоже не нашлось, как и простого человеческого интереса к тому, кого только что вытащили с того света ради этой встречи. В них вообще не было ничего человеческого. Воронов смотрел на него так, как смотрят на заражённый объект, прикидывая: удалить сразу или сперва изучить, чем именно он опасен.

Сесть Долгорукому не предложили. Дипломатических расшаркиваний, без которых за всю его долгую жизнь не обходилась ни одна аудиенция, тоже не последовало. Воронов просто разомкнул губы и произнёс:

— Итак, вот и человек, который обнулил потенциал своей страны.

Воронов словно запись в журнале процитировал, и от её сухости у князя на миг перехватило дыхание.

Долгорукий не позволил себе дрогнуть. Озноб ещё сидел где-то внутри, но князь придавил его волей, как давил всю жизнь любую слабость при чужих. Записью в чужом журнале он не станет. Не для того он прожил свою жизнь, чтобы под конец безропотно лечь под