Темный Лорд Устал. Книга XI - Алексей Сказ

Он выпрямил спину, насколько позволяло измученное тело, и поднял голову.

— Называй как хочешь.

Голос вышел сухим, надтреснутым, но твёрдым, и эта твёрдость вернула ему опору.

— Пусть я обнулил потенциал, изменил ей или предал — ярлыки клеить легко, когда сидишь на чужом троне победителем. — Он смерил Воронова взглядом сверху вниз, как смотрел всю жизнь на тех, кто ниже родом. — Только судить меня ты права не имеешь. Ты тут без году неделя, а я эту страну держал в кулаке, когда тебя ещё на свете не было.

Воронов молчал. Он даже бровью не повёл. Просто слушал, откинувшись в кресле, с тем же вниманием, с каким, должно быть, выслушивал отчёты своих счетоводов.

Долгорукий принял это молчание за слабость противника и пошёл вперёд, как ходил всю жизнь, — на горло.

— Ты явился из ниоткуда и за считанные месяцы сожрал половину державы. — В голосе зазвенел старый металл. — Любой на моём месте увидел бы в тебе угрозу. Я тоже увидел и сделал то, что обязан был сделать, — стал искать на тебя управу. Это не измена, варвар, а ремесло правителя. Мой навык и моё ремесло, если хочешь, которым я держал на плечах Империю, пока ты возился в своём огороде.

Он шагнул ближе к столу. Слабость отступала, вытесняемая знакомым азартом большой игры.

— Да, я взял в союзники Консорциум. Да, я просчитался с длиной их цепи, и они сорвались. Это моя ошибка, и за неё я отвечу. — Он чеканил слова. — Но только за неё. Я не продавал Родину, я её спасал — теми инструментами, что были под рукой. Большая власть чистой никогда не бывает. Кто-то должен лезть в грязь по локоть, чтобы остальные спали спокойно. Тебе этого не понять. Ведь сам ты никогда не пачкаешься.

Он умолк, переводя дыхание, и поймал себя на странном чувстве облегчения. Он сказал то, ради чего шёл сюда. Пусть теперь убивают — он уйдёт не оправдавшимся трусом, а человеком, отстоявшим свою правоту до конца.

Воронов выслушал всё до последнего слова. Помолчал ещё мгновение, а потом тяжело вздохнул, и в его глазах появилась скука.

— Спасал, значит. — негромко повторил он. — Понятно.

И потянулся к голографическим схемам.

Над столом развернулись новые голограммы. Воронов скользнул по ним пальцем и вытащил одну вперёд — сухую, плотную, исписанную мелким канцелярским слогом. Долгорукий узнал почерк Смита прежде, чем разобрал подпись.

— Рабочие бумаги твоего «партнёра», — произнёс Воронов спокойно. — Те, что партнёрам он не показывал. Читай.

Он выделил одну строку.

Долгорукий впился глазами в светящиеся символы. Слог был сухим, без единого лишнего слова, и именно эта будничность делала прочитанное невыносимым.

Клан Долгоруких. Категория: расходный материал первой волны. Срок ликвидации — двадцать четыре часа с момента захвата власти.

Он перечитал дважды, и лицо его закаменело. Он не питал иллюзий насчёт «партнёров» — но его, выходит, не считали даже врагом. Он значился в смете строкой издержек.

Воронов смотрел на него, и впервые за весь разговор в его лице что-то дрогнуло.

— Ты думал, что держишь их на поводке? — Голос его стал тише, и оттого холоднее. — А по факту впустил голодных волков в дом, где спят твои дети. Посмотри, что значится соседней строкой, князь. Прочти ее.

Долгорукий не стал смотреть на соседнюю строку. Ему и не требовалось. Перед глазами и без того встало живое лицо дочери, без следов заразы. Тогда он принял это за свою победу, за оправдание всей сделанной грязи. Род уцелел, ставка сыграла, а выходило, что род его уцелел вопреки ему. Ведь спас мальчика тот, кто сейчас сидел напротив.

— Вот цена твоей игре в шахматы. — Воронов отвернулся к схемам, словно тема ему уже наскучила. — Ты думал, что ты играешь партию как профессиональный игрок. Но ты никакой не игрок, а голубь, который нагадил на доску, опрокинул фигуры и расхаживает гордым победителем. Это не игра, Долгорукий. Уж точно не твоя. Ведь тебя лишь разыграли.

Долгорукий молчал. Удар попал в цель, но старые убеждения, по которым он прожил жизнь, ещё держались. Мир жесток и ресурсов на всех не хватает. Кто-то должен брать грязь на себя. В этом князь не сомневался, и за это сомнение цеплялся, как за последнюю опору.

Молчание затягивалось и в этом молчании Долгорукий нашёл себе новую опору. Раз противник не спешит добивать — значит, сказано ещё не всё. Значит, можно говорить.

Он шагнул ближе и теперь в его голосе засквозило усталое превосходство старого хищника, который слишком хорошо знает цену жизни.

— Значит считаешь меня чудовищем. — Это был не вопрос. — Думаешь, я с радостью торговал недрами нашей земли и людьми? Думаешь, спал сладко? — Он усмехнулся сухими губами. — Это плата за спокойствие, мальчишка. Империя — это неподъёмная машина. Чтоб она не заглохла, нужны компромиссы и нужна кровь. Кто-то пачкает руки, пока прочие верят в справедливость и спят спокойно.

Он обвёл рукой парящие схемы, и в жесте было одно презрение.

— А вот это всё — лишь твоя сказочка. Для тех, кто настоящей власти не нюхал. Расти свой сад под колпаком сколько влезет — только людскую природу ты не перекроишь, а законы нужды не отменишь. Ресурс конечен, а люди жадны — это неизменно. Иссякнут чудеса и твой карманный рай лопнет, и вместе с этим сытые овечки перегрызут друг другу глотки за последний кусок. — Он наклонился ближе, и в голосе лязгнул металл. — Я держал хрупкое равновесие на этой земле, пока ты играешь в бога на облаке. Разница лишь в том, что бог существо эфемерное, придуманное людьми. Сегодня эта вера есть, а завтра её уже нет. Ты обречен с самого начала!

Воронов не стал спорить. Он вдруг посмотрел на старика так, как смотрят на ребёнка, что с гордостью объясняет взрослым, будто земля плоская: он же сам видел, ровная же. В его глазах не было гнева. Только странная усталость.

Он вздохнул и едва заметно шевельнул пальцами.

Свет в кабинете погас. Из темноты выпорхнула Фея и развернула прямо перед лицом князя цифровую стену данных.

На стене отражались сухие графики, формулы и сводки. Язык цифр Долгорукий читал безупречно.

И в них он увидел, что энергетика и кривые её выработки брали энергию будто из ниоткуда и с лихвой перекрывали нужды целого континента.

Производство.