Полостан - Нил Стивенсон

кончиками усов, шепча себе под нос очередное заклинание, потом дернул какой-то рычаг, отчего свет в трамвае погас, а рычание мотора стихло. Стрелки на рельсах впереди сдвинулись; через мгновение трамвай повернул влево и беззвучно двинулся новым курсом. Люди недовольно захлопнули свои газеты, в которых читали про белых и про воббли[2]. Гриша снова дернул рычаг, свет зажегся, мотор зарычал, и трамвай уверенно покатил к следующему перекрестку, где Гриша повторил свой фокус и снова переехал на другие рельсы. Через некоторое время он попросил Дон не визжать каждый раз, как это происходит. Ее восхищало, что крошечное движение стрелок меняет курс тяжелого вагона и всех, кто в нем, но ее восторженные вопли мешали другим пассажирам читать их книги и газеты.

– Вот видишь, один в подворотне, а целая толпа таких же только что убежала в тот проулок, – объяснял Гриша, когда не бормотал названия улиц. Он имел в виду маленьких субъектов в негодной одежде. Аврора часто их видела и научилась обходить стороной те места, где они встречались. – Военные сироты, беженцы, крестьяне из Тьмутаракани. Вообрази, сбежать от голода в город! Эти дети не ходят в школу, верно?

– Верно.

– Чекист за рулем автомобиля думал, ты из них, играешь на проезжей части, поэтому запросто бы тебя задавил, – сказал Гриша. Потом глянул на нее голубыми глазами и погрозил пальцем: – Смотри, чтобы тебя не приняли за беспризорницу!

– А что такое голод? Он может прийти в город? – спросила Аврора. Она подумала, что это какое-то чудовище.

Через некоторое время – высадив сколько-то первоначальных пассажиров и, после долгого обсуждения, взяв сколько-то новых, – Гриша подъехал настолько близко к коммуналке, насколько позволяла трамвайная линия. Тогда он взял Аврору за руку и повел ее по улице. Один пассажир возмутился, но несколько женщин зашикали на него и сказали, что ему должно быть стыдно.

Гриша вместе с Авророй поднялся по лестнице и спросил Максима Александровича. Время было уже позднее, папа вернулся и сидел за столом с другими мужчинами, читал их газеты и ел кашу. Гриша спросил Аврору, ее ли это папа, и она ответила «да». Гриша спросил папу, его ли это дочь, а папа спросил: «А кто вы такой, чтобы задавать мне вопросы?», и выбрался из-за стола, и взял Аврору на руки, и спросил ее, где она так долго была. «За малый чуток не под колесами чекистского автомобиля!» – ответил Гриша.

В итоге Аврору отправили на женскую сторону, чтобы мужчины могли поговорить. Дон рассказала все Веронике, думая, что та придет в восторг. Но вместо этого Вероника побагровела, встала и заходила взад-вперед по женской половине комнаты, глядя в окно на улицу. Наконец она обернулась, и Аврора увидела у нее на лице слезы.

– Никогда больше такого не допускай! – воскликнула она. – Дай слово.

– Я не буду заходить в лужи.

– Нет, не это! – ответила Вероника со странным смехом.

– Я буду смотреть направо и налево и…

– Нет! – Вероника опустилась на колени.

Из-за холода она была дома в шинели. Суконные полы легли на паркет, и Авроре захотелось забраться под них. Вероника грубо схватила Дон за руку.

– Ты позволила ему себя увести! – Ее свистящий шепот резал слух, как трамвайный звонок. Вероника дернула Дон, показывая. – Ты позволила чужому дяде схватить тебя и увести. Куда он сам решил. Никогда так больше не делай.

– Из-за голода?

– Нет.

– Тогда почему?

– Я не могу тебе объяснить, ты еще маленькая. Но некоторые мужчины сделают тебе плохое. Самое плохое, что может быть. Это то, что делают казаки.

Теперь Вероника плакала.

– А оно потом проходит?

– Может быть, чуть-чуть. Не совсем. Единственно, что тут можно…

– Что?

Однако Вероника вернулась к своей всегдашней манере – не смотреть людям в глаза. Она по-прежнему держала Дон за руку, и взгляд Авроры задержался на ее рукаве. Там была нашивка с желтым ободком, на которой Вероника вышила толстое орудие с трехногой подставкой.

Папа с Гришей придумали новый распорядок. Каждое утро Дон шла на площадь чуть дальше по улице. На площади сходилось несколько трамвайных путей. Оттуда Гриша забирал Дон, всегда вместе с пассажирами, едущими в другие места, и отвозил в школу.

В школе учителя помогали им становиться настоящими маленькими ленинцами. Ученики носили красные галстуки и каждое утро поворачивались к красному углу и пели песни. В старые времена капиталисты заставляли рабочих стоять у капиталистических станков, но теперь станки принадлежали народу. Аврора сказала Грише, что, когда вырастет, научится делать запчасти для его трамвая, а Веронике – что сделает новый ствол для ее пулемета.

Вероника теперь приходила домой после наступления темноты, с раскрасневшимися щеками, и возилась со своей формой. Дон спросила, ходит ли она на фронт расстреливать из пулемета белоказаков. Вероника рассмеялась и ответила, что нет, она репетирует «Штурм Зимнего дворца».

Про это Дон слышала в школе. Она огорчилась и встревожилась, узнав, что его придется штурмовать снова. Зимний дворец она видела – он был недалеко от коммуналки – и долго не могла в тот вечер уснуть, все думала о том, что там снова засели царисты и беляки. Однако Вероника только погладила ее по головке и сказала, что все будет хорошо.

На переменах они играли в школьном дворе. Игра в индейцев и ковбоев буржуйская, сказали старшие девочки. Дон заплакала, потому что ее мама была ковбойка, а дяди – ковбои. Лида – старшая девочка, которая всегда была очень ласкова с младшими, – взяла ее за руку и повела играть в «разверстку». Это было что-то вроде пряток. Сперва они собирали на дворе желуди – за школьным забором росли старые дубы. Потом желуди складывали в шапку, чтобы все видели, сколько их. Потом некоторые дети завязывали себе глаза красными галстуками и медленно считали до ста. Они были большевики, или красные. Другие – они назывались меньшевики, или белые, или кулаки – разбегались по двору и прятали желуди. Когда красные заканчивали считать до ста, они срывали с глаз галстуки, кричали: «Разверстка!», и главный из них требовал сказать ему, где желуди (хотя он называл их золотом, или картошкой, или патронами), чтобы рабком их распределил. Белые отвечали: «Честное слово, у нас ничего нет!», и по этому сигналу красные начинали искать желуди, пока белые считали до ста. Все найденные желуди кидали в шапку, и если число оказывалось достаточным, белые должны были признать себя буржуями-спекулянтами и принять наказание. Оно менялось, потому что играли каждый раз по-разному. Иногда красные вставали в два ряда, а белые проходили между