Не рычи на меня, волчара - Вик Арис

прям в лоб». Потом передумала и решила добавить: «и счёт за ремонт стены отправлю вам лично». Потом снова передумала, потому что формулировка была слабовата. С Константином Орловым надо было говорить четко. Он такой человек: если дать ему маленькую щель, он туда просунет договор, юриста и экскаватор.

После обеда я попыталась заняться грядкой, но мысли всё равно возвращались к нему. Я полола сорняки, дергала их слишком зло, бросала в ведро и представляла, как он стоит у калитки с этим своим спокойным лицом. Потом представляла, как я ему говорю. Потом как он отвечает. Потом как я отвечаю еще лучше. Через полчаса я поняла, что сама с собой уже почти поругалась и даже победила, поэтому пошла на чердак разбирать старые коробки. Логика была простая: если уж в голове бардак, надо хотя бы в доме сделать видимость порядка.

Чердак встретил меня пылью, запахом старого дерева и коробками, которые предыдущие хозяева, видимо, оставили в надежде, что когда-нибудь они сами рассосутся. Я вытащила вниз два пакета ненужного хлама, нашла старую рамку без стекла, три банки с неизвестными шурупами и какое-то кружевное покрывало, которое, возможно, было красивым лет сорок назад. Подниматься и спускаться по лестнице несколько раз подряд было тяжело, особенно после бессонной ночи, и я уже через десять минут вспотела так, будто не коробки таскала, а лично строила этот их торговый центр. Но останавливаться не хотела. Потому что стоило остановиться, я снова начинала прислушиваться к дороге.

К вечеру я окончательно устала, но так и не дождалась его. И это бесило.

Я стояла у кухонного стола, резала сыр к ужину и ругалась сама на себя, когда за окном послышался далекий шум двигателя. Я замерла с ножом в руке, потом очень медленно повернула голову к окну. Сердце неприятно толкнулось, но я тут же сказала себе, что это не сердце, а злость. Просто злость так стучит. Бывает.

Шум приближался.

Я вытерла руки о полотенце, вышла в коридор, взяла с полки фонарик, а потом подумала и прихватила молоток, который так и лежал возле входа после утренних работ. Ружье трогать не стала. Я всё-таки приличная женщина.

Когда я вышла на крыльцо, на дороге возле моего забора действительно остановилась машина. Но не черная. Светлая, старая, соседская. Из нее вылез водитель с пакетом и помахал мне рукой.

— Виталин, это тебе тетя Нина пирожков передала!

Я несколько секунд стояла на крыльце с молотком в руке и смотрела на него так, что бедный мужчина даже пакет прижал к груди.

— Спасибо, — сказала я наконец, чувствуя, как щеки начинают гореть от злости на саму себя. — Передайте тете Нине, что она святая женщина.

Он осторожно оставил пакет у калитки и поспешил обратно в машину. Я же спустилась с крыльца, забрала пирожки, вернулась в дом и поставила их на стол. Пахли они капустой, луком и домашним тестом. Прекрасно пахли. Так пахнет жизнь, в которой нет Константина Орлова, стройки, черных волков и идиотского ожидания у окна.

Я села за стол, взяла один пирожок, откусила и почти сразу услышала новый звук.

На этот раз точно машина Орлова.

Я медленно положила пирожок обратно на тарелку, встала и посмотрела в темное окно.

У забора остановилась черная машина.

Я выдохнула, взяла со стола молоток и пошла к двери.

— Ну всё, сволочь, — пробормотала я, открывая замок. — Сейчас я тебе объясню, как именно заканчиваются ночные концерты под моими окнами.

Глава 6.

Константин

Когда я подъехал к ее дому, уже начинало темнеть. В окнах горел свет, над крыльцом тоже.

Я несколько секунд сидел за рулем, не выходя из машины, и пытался понять, какого черта вообще сюда приехал. Логичного ответа не находилось. После вчерашней ночи мне стоило держаться от этого места подальше. После истории с вилами — тем более. Любой разумный человек сделал бы выводы. Но проблема была в том, что весь день я думал о Виталине чаще, чем о стройке, инвесторах и документах, из-за которых последние несколько месяцев жил практически на работе.

Я вышел из машины, захлопнул дверь и направился к калитке. Свет на кухне еще горел. Через несколько секунд дверь дома открылась, и на крыльцо вышла сама Виталина. С молотком. На секунду я даже остановился. Она тоже остановилась. Мы молча посмотрели друг на друга, после чего ее взгляд опустился на инструмент в руке, а потом снова поднялся к моему лицу.

— Отлично, — произнесла она таким тоном, каким люди обычно объявляют начало публичной казни. — Просто прекрасно. Я весь день мечтала об этой встрече. Даже речь подготовила.

— Добрый вечер, Виталина.

— Нет, не добрый. И не пытайтесь сделать вид, что все нормально. Потому что я весь день думаю о вас, а это уже само по себе повод требовать моральную компенсацию. Вы вообще понимаете, что устроили? Я взрослая женщина. У меня дом, работа, грядки, ипотека и проблемы с трубами на кухне. Я не должна просыпаться ночью от того, что под окнами воет какой-то монстр размером с небольшой автомобиль.

Я невольно усмехнулся.

— Вы сейчас серьезно сравнили волка с автомобилем?

— А вы его видели? Если нет, то очень рекомендую посмотреть. Впечатления незабываемые.

Она спустилась по ступенькам и подошла ближе. Злая. Возмущенная. Уставшая после бессонной ночи. И при этом почему-то невероятно живая. Я поймал себя на том, что смотрю на нее слишком внимательно. На румянец после быстрой ходьбы. На то, как она сжимает рукоятку молотка, словно действительно готова пустить его в ход, если разговор пойдет не туда.

— И самое обидное, — продолжила она, — что я почти уверена: это ваших рук дело. Не знаю, что там у вас еще припасено в арсенале. Но это очень в вашем стиле. Не получилось купить дом — решили устроить психологическую атаку. Следующий шаг какой? Медведь на участке? Дракон? Группа монахов, которые будут круглосуточно петь под окнами о пользе продажи недвижимости?

— Вы очень высокого мнения о моих возможностях.

— Я не знаю, как именно вы это организовали, но если это повториться, пеняйте на себя.

Я смотрел на нее и неожиданно понимал, что злиться уже не получается. Вообще. Вместо этого появлялось какое-то странное удовольствие от самого разговора. От того, как она спорит. Как возмущается. Как смотрит мне прямо в глаза и даже не думает отступать.

— Допустим,