Сквозь Мглу - Ник Юхарт

Я повторял их шепотом, как мантру, как заклинание призыва.

«Виадкор… Виадкор…»

И вдруг мир вокруг стих. Шум порта, крики птиц, вой ветра — все исчезло. Остался только стук моего сердца и эти буквы. В какой-то момент буква «D» просто стерлась из звучания. Я почувствовал, как она отвалилась от меня, как струп с зажившей раны. Лишняя тяжесть.

Осталось «Виакор». Звучало лучше. Но все еще слишком мягко.

И тогда слово само изменилось у меня на языке. Оно щелкнуло, как затвор, вставая на место.

Вэйкор.

Это имя легло как родное. Позже Хэмлок сказал примерный перевод VIA AD COR: «Путь к сердцу».

— К сердцу чего? — спросил я тогда. — Этой прогнившей дыры?

Хэмлок лишь пожал плечами: — Может к твоему собственному.

Только сейчас для меня это приобрело смысл. «VIA». Путь. Дорога. Путь отсюда. Прочь из этой грязи, из этой вони, из этого города. Подальше от всех воспоминаний.

Я больше не номер. И не чужая кличка.

Я — Вэйкор. И мой путь только начинается.

Крещение туманом

Мозги плавали в прокисшем супе из страха и обрывков прошлого. Сон — та же подворотня, только враг у тебя в башке. Но на этот раз кривые переулки памяти свернули не туда — прямо в плотную, серую муть. Стоило пересечь невидимую черту, как в глубине дрогнула тьма. Зрение подвело, но звериное чутье взвыло сиреной — здесь что-то есть. Громадное, древнее внимание сфокусировалось на незваном госте. Оно не касалось тела, скользило глубже, по самой изнанке рассудка, игнорируя жалкие крохи мыслей и страхов. Будто невидимый левиафан прошел под килем утлой лодчонки. Осторожное, оценивающее любопытство. Ни боли, ни грубого вторжения. Лишь зыбкий, парализующий холод: заметили. И, кажется, узнали.

На миг почудилось, что мрак сгустился в одну точку, навис давящим куполом, готовясь к чему-то непоправимому, но… Резкий стук кованых сапог разорвал липкую паутину морока. Тело подбросило рывком, легкие судорожно глотали спертый воздух. Сновидение рассеялось, а холод между лопаток остался — фантомный след чужого, тяжелого взгляда, от которого не спрятаться, даже распахнув веки. Реальность вернулась не сразу, крик застрял в горле. За тонкой стеной укрытия бубнили два голоса — какая-то бытовая чушь про задержки и накладные. Ничего важного. Трясущейся рукой смахнул со лба ледяную испарину. Твою ж мать… Это не похмельный бред и не игры уставшего разума. Ощущение было настолько плотным, что хоть в брикеты его прессуй. Словно сама бездна решила провести инвентаризацию, заглянув прямо в нутро. Меня била мелкая, паскудная дрожь. Только поехавшей крыши сейчас не хватало для полного счастья… Поерзав, подсунул под пятую точку ещё один тюк промасленной синтетики. Зад превратился в кусок льда, а спина болела, будто по ней прошлись сапогами все стражники Куртова. Царапины от мусоропровода, видать, глубже, чем казалось. Переживу.

Что у нас на повестке? Ах да, «Фаэтон». Легендарный рейс в лучшую жизнь. Этот раздутый кит плыл сквозь Мглу уже часов десять, и, судя по звукам, ему это не нравилось. Корпус из хваленой эхо-стали, говорят, «помнит» свою форму и защищает от безумия снаружи. Ага, как же. Сейчас эта драгоценная сталь скрипела так, будто дирижабль пытался пережевать сам себя. Оставалось лишь молиться, что в список чудесных свойств местного металла входит защита от удара о землю с высоты птичьего полета.

В памяти всплыли тексты из лавки Хэмлока: «Фаэтон» — один из Ковчегов. Дирижабли, что могут пройти сквозь Туман и не развалиться. Уличные легенды гласили, что снаружи сейчас творится полный ад: исковерканная физика, жуткие твари размером с таверну и прочая ересь. Обычно такие сказки вызывали лишь смех. Но сейчас, под вой ветра за стенкой, скептицизм как-то угас.

В любом случае, мы летим в Подшпилье. К подножию того самого Ксенолита. Говорят, там этот сомниум и добывается, а технологии ушли на века вперед.

Я попытался отвлечься, прокручивая в голове вчерашний день. Кто? Зачем? Что за чертежи были у Сайлара? Старый хрыч явно вляпался во что-то поглубже обычной кражи…

Вселенная решила, что с меня хватит размышлений.

Сначала послышалось тяжелое, басовитое гудение. Затем — удар, от которого меня швырнуло в потолок контейнера. Звук был такой силы, что мир на мгновение оглох. Гравитация исчезла, чтобы вернуться с удвоенной яростью. Мы падали.

«Фаэтон» завалился на бок, срываясь в крутое пике. Ещё один взрыв, сочнее, ближе. Что-то рвануло прямо на борту. Паника, топот, чьи-то вопли, оборвавшиеся слишком быстро. Было отчётливо слышно, как рвется хваленая эхо-сталь — звук, похожий на крик умирающего животного.

Удар.

Тьма, вкус крови, пыли и горелого масла на языке. И тишина.

Я жив. Мой персональный вагон первого класса превратился в смятую консервную банку. Но эта банка, спасла мою шкуру.

Тишину разорвал крик предсмертной агонии, который оборвался с мокрым, хлюпающим звуком. Снаружи, за искореженным металлом контейнера, раздались шаги.

Кованые, уверенные подошвы месили обломки.

— Проверь того, у бобины. Он, кажется, дышит.

— Уже нет.

Голос прозвучал как удар лопатой по мерзлой земле — сухо, без единой эмоции. Следом донесся глухой, костлявый стук.

Осторожно, миллиметр за миллиметром, я подполз к пробоине в корпусе контейнера, чтобы осмотреться.

Картина маслом: Обломки «Фаэтона» были разбросаны по серому, безжизненному плато, утыканному кривыми, безликими скалами. В воздухе висел едкий дым.

А между дымящихся руин двигались они. Увидел троих. Сколько еще по округе ходит, не ясно. Одетые в грубую темную кожу, лица закрыты масками.

Соображалось после падения паршиво. Неужели мародёры? Нет, слишком быстро они здесь оказались.

Один из них лениво пнул тело какого-то жирдяя в дорогом камзоле. Тот застонал. Ублюдок даже не посмотрел ему в глаза. Короткое, отработанное движение — и зазубренный стилет вошел в сердце. Ни злости, ни удовольствия.

Полная жопа. Это не ограбление. Это зачистка. Они убивают свидетелей. Я вжался обратно в свою щель. Перспектива разлить собственные кишки по соседствую с остывающим боровом мгновенно прочистила мне мозги.

Закопаться в обломки? Может, сработает. На время. Но они, похоже, никуда не торопятся. Рано или поздно ублюдки начнут ворошить завалы. И тогда моя уютная могила станет настоящей. Остается одно. То, что умею лучше всего. То, чему меня научил приют и старый хрыч Сайлар. Стать грязью под ногами, которую никто не замечает и валить.

И тут же ледяной смешок проскрипел в черепе:

«Валить? Блестяще, Вэйкор. Просто, мать твою, блестяще. А куда валить? Осмотрись!»

Во все