Не тот Хагрид - Алексей Савчук

— Я… жив? — спросил хрипло, хотя ответ был очевиден.

Роберт рассмеялся — странная смесь облегчения и слёз.

— Да, сынок. Жив. Ты три дня спал.

— Три дня?! — шок пробивался сквозь слабость. Три дня, просто стёртые, исчезнувшие в пустоте.

Фридвульфа заговорила быстро на древнегерманском, голос дрожал от эмоций. Отец переводил, стараясь передать интонацию:

— Она говорит: шаман сказал, что ты проходил путь духов, путешествовал между мирами. Теперь ты сильнее, целее, готов к тому, что ждёт впереди.

Роберт помолчал, потом добавил тише, почти для себя:

— Мы не отходили от тебя ни на шаг. Мать не ела почти ничего, только пила воду, когда я заставлял. Сидела рядом, держала за руку, пела колыбельные. Плакала. — Волшебник вытер глаза рукавом. — Шаман приходил дважды в день, проверял тебя, говорил, что всё нормально, что проснёшься. Но мы боялись каждую минуту. Я проверял пульс каждый час. Иногда чаще, когда казалось, что дыхание изменилось.

Отец показал на лоб:

— Руны светились всё это время. Зелёным светом, пульсировали в такт сердцебиению. К концу третьего дня свечение начало гаснуть, и мы… — Голос сорвался. — Мы думали, что это конец. Что магия выжгла всё, что было нужно, и оставила пустую оболочку. Ты почти не дышал, ни на что не реагировал. Еще немного и я бы забрал тебя порт ключом в Мунго. Но потом ты открыл глаза.

Фридвульфа снова заговорила, и Роберт перевёл:

— Она говорит, что ты вернулся другим. Сильнее. Целее. Духи приняли тебя, благословили, соединили то, что было разорвано.

— Есть, — выдавил из себя, и мать уже тянулась к узлу с припасами в углу.

Мать принесла отваренное мясо, яблоки, куски хлеба. Отец добавил к этому вареные яйца из наших запасов. Потом распаковал наши ранцы и достал вообще все съестное, что в них было. Я ел жадно, почти не жуя, глотая большими кусками. Особенно по началу. Не обращая внимания на вкус, только на необходимость заполнить пустоту внутри. Мясо, яблоки, хлеб исчезали быстро, но через несколько минут почувствовал насыщение, неожиданное и полное. Желудок, привыкший к пустоте, не мог принять много. Сигнализировал, что достаточно, что больше будет плохо.

Отставил остатки, откинулся на шкуры. Усталость возвращалась, накрывала волной, неотразимой, неумолимой. Глаза закрывались сами, веки тяжелели, тело требовало отдыха, восстановления.

— Спи, — сказал Роберт мягко, укрывая дополнительной шкурой. — Это нормальный сон, здоровый. Тебе нужно восстановиться. Мы будем рядом.

Кивнул, уже наполовину проваливаясь в сон. Последнее, что почувствовал, была рука матери, гладящая волосы, и голос отца, шепчущий что-то успокаивающее, обещающее безопасность.

Потом тьма накрыла меня снова, но уже другая — живая тьма обычного сна, наполненная образами и мыслями, а не мёртвая пустота магического транса.

Только через день после пробуждения мне потребовалось встать, что бы выйти по естественной нужде. Первые шаги были шаткими, неуверенными — ноги подкашивались, равновесие плавало, приходилось хвататься за стены шалаша, за отца, за любую опору. Мышцы будто отвыкли от нагрузки, тело все также казалось чужим, непослушным.

Но хуже всего была слабость. Не обычная усталость, а глубокое, всепроникающее истощение, похожее на то, что испытываешь после тяжёлой затяжной болезни. Как будто перенёс грипп или лихорадку, которая выжгла все силы, оставив только пустую оболочку, которой предстоит долгий путь восстановления.

Температура держалась повышенной — не критично, не настолько, чтобы лежать пластом, но достаточно, чтобы чувствовать постоянное лёгкое жжение в теле, сухость губ, тяжесть в голове. Отец проверял каждые несколько часов, прикладывая ладонь ко лбу, хмурясь.

— Тридцать семь и пять, — бормотал Роберт, качая головой. — Держится третий день. Шаман говорит, это нормально, тело адаптируется после ритуала. Но мне не нравится.

Мне тоже не нравилось. Хотелось домой — не в шалаш матери, а домой-домой, в лес Дин, в наш уютный коттедж с камином, мягкой постелью, отцовскими зельями на полках, знакомыми запахами и звуками. Хотелось оказаться там, где безопасно, где понятно, где можно восстанавливаться спокойно, без этого постоянного напряжения от пребывания в чужой среде.

Одежда стала сидеть странно. Заметил это, когда попытался одеться самостоятельно в третий раз за день — штаны болтались на поясе, словно стали великоваты, рукава куртки наоборот казались чуть короче, чем помнилось. Манжеты болтались на запястьях, штанины стали иначе заправляться в сапогах.

Подошёл к Роберту, показал проблему молча. Волшебник осмотрел, потянул за ткань, прикинул на глаз.

— Ты изменился, — сказал отец тихо, чтобы не слышали великаны снаружи. — Вырос немного. Сантиметра полтора, может два. Руки, ноги длиннее. Но похудел сильно. Три дня без еды, плюс то, что магия сделала с твоим телом… Мышцы ушли, жир ушёл. Кожа да кости практически.

Спустил штаны, посмотрел на собственные ноги — действительно, тоньше, чем были. Рёбра проступали резче под кожей, когда снял рубаху. Щёки ввалились, если верить отражению в отцовском зеркальце, которое показало осунувшееся, бледное лицо с тёмными кругами под красными глазами.

Роберт достал палочку, взмахнул несколько раз над одеждой. Ткань зашевелилась, подтянулась в одних местах, расширилась в других, подогналась под новые пропорции. Временное решение, объяснил волшебник — дома переделают нормально, с иглой и нитками, с правильными швами, которые продержатся долго, а не неделю-две, как магические.

Хуже всего было с сапогами. Жали нещадно — носок давил на пальцы, пятка натирала, голень сдавливала икру так, что к вечеру ноги болели, отекали, хотелось снять обувь и никогда больше не надевать. Отец попробовал поправить магией — растянуть кожу, увеличить внутренний объём — но получилось плохо и чары долго не выдерживали.

— Это временная мера, — вздохнул Роберт, убирая палочку. — Подошва защищённая, там многослойные чары от влаги, холода, проколов. Если я буду сильно менять форму, защита разрушится. Дома придётся полностью переделывать — и подошву, и носок, и голенище. Может, даже новые шить, если изменения окажутся больше, чем кажется сейчас или продолжаться.

Вместо сапог ходил в шерстяных носках, когда мог. В шалаше, рядом с костром, на тёплой земле поселения.

Отец заставлял есть больше обычного — мясо в разном виде, каши, яблоки, шоколад, яйца, печенье. Всё, что можно было добыть в племени, и что у нас было своего. Порции были большими, но желудок протестовал, не мог переварить столько после трёх дней голодания. Тошнило после еды, приходилось лежать, ждать, когда дискомфорт пройдёт, когда организм справится с нагрузкой.

Спать хотелось постоянно. Не днём, не ночью — всегда. Просыпался разбитым, засыпал с трудом, видел тревожные, бессвязные сны, от которых просыпался в холодном поту, с колотящимся сердцем, не понимая,