Не тот Хагрид - Алексей Савчук

прямо перед тем, как упасть в эту пропасть, я почувствовал что-то ещё — тепло, идущее от рун, распространяющееся по лбу, проникающее внутрь черепа, достигающее мозга. Не физическое тепло, а магическое, успокаивающее и пугающее одновременно, заставляющее тело расслабиться, сопротивление ослабнуть, принять то, что происходит, перестать бороться и позволить руне сделать свою работу — связать, сплести, укоренить, сделать меня тем, кем шаман хотел меня видеть.

Эйнбейн закончил рисовать третью руну, отступил на шаг, осмотрел свою работу внимательно, изучая начертанные символы, которые кровоточили на моём лбу, смешивая красную кровь с зелёной пастой, создавая причудливые узоры. Кивнул себе, удовлетворённый результатом. Потом повернул голову в сторону Роберта и Фридвульфы, которые стояли у края круга, напряжённые, бледные, готовые в любой момент вмешаться, если ритуал выйдет из-под контроля. Кивнул им — медленно, с достоинством, жест был коротким, но ясным: всё в порядке, руны легли правильно, мальчик выдержал испытание, опасность миновала, можно продолжать. Это был знак, который отец и мать ждали все эти мучительные минуты, когда шаман резал кожу клыком и втирал болезненную пасту в раны, каждый момент боясь, что я сломаюсь, что тело или разум не выдержат.

Шаман развернулся обратно ко мне, взял чёрный тотем, который стоял рядом, прислонённый к его ноге, поднял его обеими руками и воткнул в землю слева от меня с такой силой, что дерево вошло в почву на добрую треть своей длины, встало прочно, неподвижно, как будто росло здесь годами. Обугленная поверхность тотема казалась живой в свете костра, резьба на ней — медведи, волки, руны — двигалась, изменялась в танце теней, создавая иллюзию, что звери вырезанные на дереве дышат, готовятся к прыжку.

Потом взял белый мраморный тотем, холодный на ощупь, от которого исходила ставшая еще больше, видимая дымка конденсированного воздуха, и воткнул справа от меня с той же силой, что и первый. Камень вошёл в землю так же легко, как дерево, словно почва под ним стала мягкой, податливой, приняла тотем как должное. Расстояние от меня до каждого тотема было около метра, может чуть меньше. Достаточно близко, чтобы я чувствовал их присутствие — холод от белого и какое-то давящее, тяжёлое ощущение от чёрного. Я оказался на вершине ромба: костёр впереди, излучающий жар и свет, тотемы по бокам, каждый несущий свою силу, свою магию, которую я пока не понимал, но чувствовал кожей, костями, той частью сознания, которая реагировала на магию инстинктивно, без слов и объяснений.

Шаман начал обходить вокруг меня с бубном в руке, ударяя костяным наконечником о бубен на каждом шагу, создавая ритм — медленный, размеренный, гипнотический. Продолжал петь, но тише, почти шёпотом, слова терялись в общем шуме костра, треске углей, дыхании великанов, биении моего собственного сердца, которое стучало так громко, что казалось, его слышно всему племени. Круг за кругом он ходил вокруг меня, бубен стучал, голос бормотал заклинания на языке, который был старше, чем любой из известных мне, старше латыни, старше рун, язык первых шаманов, которые говорили с духами земли, когда мир был молод.

Воздух между тотемами начал меняться — становился плотнее, тяжелее, словно наполнялся чем-то невидимым, но осязаемым. Я чувствовал давление на кожу, на грудь, на лоб, где кровоточили руны. Магия собиралась, концентрировалась, готовясь к финальному выбросу энергии, который должен был либо исцелить меня, либо уничтожить, и пока невозможно было сказать, каким будет исход.

Шаман завершил третий круг, остановился передо мной, поднял бубен над головой и издал крик — не человеческий, не великаний, а звериный, первобытный, полный силы и ярости. Крик эхом отразился от стен резервации, от деревьев, от неба, казалось, весь мир содрогнулся от этого звука.

И тотемы вспыхнули.

Чёрный тотем загорелся красно-чёрным пламенем, которое не освещало, а поглощало свет вокруг себя, делая тени гуще, глубже, превращая их в живые существа. Белый тотем вспыхнул сине-белым светом, ослепительным, режущим глаза, заставляющим отворачиваться, прикрывать лицо руками. Контраст между тьмой и светом был абсолютным, они боролись, сталкивались на границе между тотемами, где я находился, разрывая пространство на части.

Тени начали плясать. Тени всех великанов, стоящих вокруг костра, отделились от тел, начали двигаться независимо, искажаться, превращаться в чудовищ. Огромные медведи с раскрытыми пастями, показывающие клыки длиной с руку. Волки, бегущие по стенам резервации, прыгающие, кусающие воздух. Многорукие монстры, руки которых тянулись во все стороны, хватали, царапали, тянули. Черепа с пустыми глазницами, летающие, кружащиеся, смотрящие. Абстрактные формы, жидкие, текучие, меняющиеся каждую секунду, не имеющие постоянной формы.

Я видел это сквозь пелену боли, сквозь кровь, застилающую глаза, сквозь слёзы и пот, и казалось, что весь мир сошёл с ума, что реальность рассыпалась на куски, превратилась в хаос, который пожирает всё.

Звуки тоже усилились. Гул нарастал, как перед землетрясением, когда земля начинает вибрировать, предупреждая о катастрофе. Рев, звериный, многоголосый, сотни голосов ревели одновременно. Треск, словно земля разверзалась, раскалывалась, открывая бездну.

Великаны же наоборот совсем застыли и затихли, стояли молча, завороженные, смотрели на происходящее с благоговением и ужасом.

Я все больше и больше погружаться в созданный шаманом фантазм. Образы начали мелькать перед глазами, быстро, хаотично, наслаиваясь друг на друга, не давая сфокусироваться на чём-то одном.

Лес — тёмный, древний, стволы деревьев были живыми, шевелились, дышали, кора морщилась и разглаживалась, как кожа. Ветви тянулись, хватали воздух, листья шептали что-то неразборчивое.

Горы — вершины терялись в облаках, снег и камень, вечность, застывшая в камне. Ветер выл, снег летел горизонтально, холод, который мог убить за минуты.

Звери — волки бегут стаей, десятки, сотни, земля дрожит под их лапами. Медведи ревут, встают на задние лапы, показывая клыки. Олени прыгают, рога блестят в лунном свете. Вот картина растягивается и к главной троице присоединяются другие представители фауны. Самые крупные — лоси, косули или кабаны и самые мелкие — мышки, птички и даже насекомые. Хищники и травоядные. Охота, жизнь, смерть, вечный цикл.

Огонь — костёр перерастает в пожар, пожар в извержение вулкана, лава течёт, всё сливается, жар невыносимый, плавящий камни. Лава впадает в океан, остывая и каменея. Океан замораживается, становясь полярными ледяными шапками.

Люди — лица великанов, магов, маглов мелькают, размытые, сменяют друг друга с головокружительной скоростью, толпа, безликая масса.

Две фигуры — одна взрослая, силуэт, неясный, без деталей. Одна детская, похожая на меня. Стоят отдельно, на расстоянии, смотрят друг на друга. Потом начинают сближаться, медленно, неуверенно. Приближаются всё ближе, тени их сливаются, потом сами фигуры накладываются, становятся одной.

Дверь — огромная, каменная, покрытая рунами,