Луч - Даниил Туровский

Валентина вспоминала их семейные ужины, особенно в квартире родителей Антона, которую те получили, работая на заводе, а потом приватизировали. Десятиэтажный многоквартирный дом на московской окраине, заселенный семьями работяг, как и дома по соседству.

– Помнишь тот Новый год в нашей маленькой квартирке? Смотрели «Карнавальную ночь», а потом «Иронию». Через стену было слышно, что соседи тоже их же смотрят. Жили в этом ужасном подъезде, но, казалось, теплее и уютнее места не найти.

– В подъезде! Тащил через него елку, она не поместилась в лифт. И я тащил ее на наш этаж по лестнице.

– Ты не говорил!

– Встретил дядю Мишу там.

– Господи.

– Он был удивительно трезв и ничего еще не обоссал.

– Спасибо, что испортил уютное воспоминание.

– Я его спасу! Ты меня тогда отправила в супермаркет – докупить запасную бутылку кока-колы и, конечно, маринованных огурцов для оливье. Точнее, мы их заранее купили, но – пока резали всё днем – половину съели. Часов в десять вечера я вышел из подъезда во двор. Несколько соседей уже взрывали фейерверки: женщины стояли с бенгальскими огнями, два мальчика и отец пытались поджечь фитиль зажигалкой, но ветер задувал огонь. Я дождался, пока у них все-таки получится. Взлетевшее раз хлопнуло, и, как обычно, оказалось, что подготовка и запуск были веселее самого результата. Метель резала щеки. Я прошел двор по диагонали, мимо каруселей, кустов, где летом дети играли в «Дочки-матери». На углу двора, помнишь, стоял детский сад? В его окнах все еще горел какой-то очень теплый желтый свет. Уютный. Висели вырезанные из бумаги снежинки, гирлянды на окнах мерцали разноцветными огоньками: красные, зеленые, синие, белые. Через окно было видно, как кто-то убирал комнату после праздничных утренников, сгребал метелкой конфетти. У меня замерзли руки, хоть я и спрятал их в карманы. Я попытался согреть их дыханием. Руки пахли хвоей – от елки, которую украшали утром. На улице почти никого не было. Я поспешил к супермаркету, чтобы вернуться к вам, представляя, что мы вот-вот засядем за стол, а потом малыши улягутся, а мы проснемся, чтобы прятать подарки под елку. Что там было? Снова «Лего»? А почему ты вообще вспомнила про Новый год? Я что-то улетел куда-то.

– Я просто подумала, – Валентина задумалась. – Все, что мы загружали, страшное, жуткое, зачем? Этот компьютер, этот бункер, эти папки, эти болезненные истории и документы из прошлого. Какой-то аттракцион из памяти. Мы не знаем, куда это все отправлялось? Отправлялось вообще? Просто в архив? Почему тогда просто не отсканировать? Да и есть же все это же самое в интернете и настоящих архивах? Или это такое машинное обучение? И если так, то, может, стоило загружать не только эти жуткие папки? Которые все про травму? Что-нибудь другое для баланса? Все-таки даже в самое темное время и среди жуткости происходит хотя бы что-то неплохое. Почему ты улыбаешься?

– Ты не поверишь. – сказал Антон.

– Правда?

– Я загрузил в него несколько воспоминаний.

– Антон!

– Я не знаю, зачем, но если так можно их, например, сохранить, я решил, что напишу… Как-то очень подробно описал наш день дома, в нашей квартире. Ребята сидели по углам: Алёша читал, Миша копался с «Лего», ты поправляла заметки в докладе и одновременно на кухне готовила свои фирменные колобки. С этим фирменным запахом горящего масла по всей квартире.

– Воспоминания, воспоминания. Будто есть, будто нет. Будто было, будто никогда не было.

* * *

– Загрузим? – спросила Валентина. На столе все еще остались и основное, и закуски, и вообще настроение часа ночи тридцать первого декабря. Цветов открыл папку № 1825, внутри лежало намного больше страниц, чем во всех предыдущих «Запросах». Он пробежался по тексту. Валентина заметила, что тот нахмурился.

– Тут фантастика какая-то, – сказал он, передавая папку жене.

– Магический Чернобыль? Выброс Луча? Крупнейшая катастрофа в истории человечества? Уничтожена Москва и большая часть центральной России? Кафе «Берлога»? Что это? Это правда?

– Вбиваем?

* * *

Когда они спустя часы и часы, по очереди, потому что уже болели и пальцы, и запястья, вбили запрос целиком, на экране появилось:

СПАСИБО ЧТО НАКОРМИЛИ

Экран погас.

Цветовы стояли рядом, держась за руки.

В бункере, который вибрировал все эти годы, – после того, как они впервые ввели данные в компьютер, – стало тихо. Тут же в коридоре исчез фиолетовый свет.

Цветовы переглянулись.

– Непохоже на смерть. – сказала Валентина.

– Он выключился?

Цветов подошел к компьютеру, нажал пару кнопок, включить-выключить, подергал мышь. Тот никак не среагировал. Они зашли в комнату-склад запросов, счетчик показывал 0000.

– Не знаю. Попробуем открыть люк?

* * *

Прошло около пяти часов, когда Алёша и Леонид проснулись и увидели, что Насти нигде нет.

Они, не обсуждая, поняли, что Настя ушла в Луч. Как она могла удержаться еще несколько часов, когда наконец была так близко? Наверное, и они, засыпая вчера, догадывались, что она уйдет сама.

Алёша заметил, что Леонид стал еще хмурее обычного. За все эти недели пути они почти не сблизились, разговаривали друг с другом, только когда в разговоре участвовала Настя. Мальчик так и не понял, зачем Леонид вообще с ними пошел, если у него была задача привести их в свою страну, чтобы вернуть себе статус, работу и так далее. Он как-то подслушал ночной разговор, в котором уралец рассказывал Насте, что больше всего хочет разгадать загадку Луча и понять, за что на страну уже несколько лет сбрасываются, как бомбы, самые трагические и мучительные истории. Настя ему ответила, что узнать это возможно, только оказавшись в первоначальной точке, наверное, там будут зацепки. Но Алёше все равно, несмотря на его слова, уралец казался каким-то пройдохой, который хотел просто быть рядом с лесом и волнами.

– Завтрак? – спросил он Алёшу.

– Да.

Так и общались: один слово, другой одно в ответ. Развели огонь, вскипятили воду, залили в быстрорастворимую кашу и в кофе. Чашка приятно согрела руки.

Они уставились на Луч. С такого расстояния осознать его было еще сложнее, чем раньше: Луч бил из земли сплошной фиолетовой стеной. Вроде двадцать-тридцать километров в диаметре, но отсюда, с бревна через дорогу от него, казалось, что он занимает все пространство.

Поедая кашу, Алёша рассматривал бурлящие части Луча. Они оказались разных оттенков фиолетового: сиреневого, сливового, фиалкового, лилового, пурпурного.

Еще одна ложка овсянки – и Луч исчез. Будто выключили лампу.

Все вокруг – небо, десятиполосное шоссе, автомобили, лес, их лица – впервые за годы не подсвечивалось фиолетовым. Мир выглядел блеклым, неярким, обычным.

– Вот как, – сказал уралец.

– И это все? Закончился? Как-то быстро, – сказал Алёша. Он чувствовал