Серебряная Элита - Дани Франсис

Заехать бы ему по наглой роже! Но вместо этого глажу его по щеке. Кросс едва заметно напрягается, когда я обвожу пальцами линию подбородка, поглаживаю щетину. Затем в уголках его рта появляется ленивая улыбка, а на щеке проступает ямочка. Невольно чувствую удовлетворение – это мне он улыбается!

– Барменша говорит, ты здесь постоянный посетитель, – говорю я, вздернув бровь. – Вот уж не думала, что тебе приходится за это платить!

– За выпивку? – он поднимает стакан. – Что же делать, если бесплатно не угощают.

– А наверху ты никогда не бывал?

– Нет, – его глаза искрятся смехом. – А если бы и бывал?

– Почему бы и нет, если тебе это в радость?

– Меня легко порадовать, – отвечает он, касаясь губами мочки моего уха.

На миг я забываюсь в этом опьяняющем спектакле. Верю: я здесь, чтобы развлекать Кросса. И сижу у него на коленях, потому что сама так хочу.

Сквозь тонкую ткань платья ощущаю жар его тела. Кросс обнимает меня за талию, прижимает к себе еще теснее. Эта близость невыносима.

С сильно бьющимся сердцем прижимаюсь губами к его уху и шепчу:

– И долго мне еще на тебе сидеть?

– Сколько я пожелаю! – шепчет он в ответ.

Я стискиваю зубы. Тут же стараюсь расслабиться, выдавливаю осторожную улыбку – милую, несмелую, как нельзя более подходящую робкой Джилли. Но в том, как смотрит на меня Кросс, ничего робкого нет. И ничего милого тоже.

Продолжая гладить мое бедро, он всматривается мне в лицо, и в его глазах я замечаю отблеск удивления.

– Что такое?

– Твои глаза. Цвет у них как… – Немного подумав, он находит определение: – Жидкое золото. На котором пляшут отблески солнечных лучей.

Я невольно смеюсь:

– Точь-в-точь такое сравнение пришло мне в голову совсем недавно, когда я думала, на что похож чистый виски! Но, по-моему, виски привлекательнее.

– Ошибаешься. Очень сильно ошибаешься.

У меня пресекается дыхание.

– Должно быть, все парни в Округе Z в очередь к тебе выстраивались, просто чтобы посидеть рядом и посмотреть тебе в глаза.

– Вот уж нет! Из-за глаз меня дразнили, – признаюсь я.

– Что за ерунда? Почему?

– Должно быть, из-за освещения у нас в школе они выглядели совсем желтыми. Когда мне было двенадцать, один парень, Оден, вбил себе в голову, что я ведьма.

Кросс улыбается – и на это стоит посмотреть!

– Ведьма?

– Угу. Мы как раз изучали мифологию: ведьмы, оборотни, всякие сверхъестественные существа. Учительница показала нам голо-картинку, на которой страшная женщина с пылающими желтыми глазами накладывала на какого-то бедолагу заклятие. После этого Оден и его дружки начали орать: «Ведьма, ведьма идет!» – как только я входила в класс, – я хмурюсь при этом воспоминании. – Поначалу я всерьез расстраивалась. Не понимала, почему меня обижают из-за того, в чем я не виновата и на что никак не могу повлиять. А потом… – я пожимаю плечами, – моя подруга Тана подсказала, что этим стоит гордиться. Ведьмы, сказала она, были сильны и независимы и не желали подстраиваться под ожидания общества. Так что в следующий раз, когда я пришла в школу и услышала: «Ведьма, ведьма!»…

– Ты ему задала такую трепку, что надолго запомнил!

Я открываю рот от удивления. Смех щекочет горло.

– Как ты догадался?

Он проводит пальцем по моему подбородку – и следом за его прикосновением бегут мурашки удовольствия.

– Думаю, Голубка, даже в двенадцать лет ты умела настоять на своем.

Легко, как перышко, касается моей щеки. Секунды растягиваются в вечность, напряжение между нами – как до предела растянутая нить, готовая вот-вот порваться.

– Хватит обо мне! – выпаливаю я. – Расскажи о себе, капитан. Тебе нравится твой отец?

Такая резкая смена темы застает его врасплох.

– К чему такой вопрос?

– Просто любопытно. Ты никогда о нем не говоришь.

– Да говорить особо не о чем.

– Значит, не нравится.

– Этого я не сказал. – Он наклоняется за стаканом, теснее прижимаясь ко мне, и меня окутывает его лесной запах.

Помолчав, я говорю:

– Пожалуй, не хотела бы я оказаться дочерью Генерала.

– Это почему же?

– Слишком большое давление. Он правит Континентом. Такой человек наверняка и от своих детей ждет чего-то великого.

Кросс крепче сжимает мое бедро. Не знаю, что это – предостережение или отражение его чувств к Генералу.

– А как насчет других твоих родных? – спрашиваю я, видя, что он молчит. – Тебе нравятся твои братья?

– Роу – мелкий гаденыш.

– Трудно не согласиться, – отвечаю я, и у Кросса вырывается мягкий смешок. – А второй? Как его зовут – Трэвор, Трэвис?

– Трэвис. Он человек очень… амбициозный.

– Любопытно.

– Что?

– Из всех возможных эпитетов для брата ты выбрал этот, – я пожимаю плечами. – А твоя мать?

– Ладно, хватит этой светской болтовни.

Я подавляю разочарование. Кросс очень редко делится чем-то личным, а мне хочется узнать о нем больше.

Хотя, может, и зря. Довольно и того, что меня влечет к врагу: с какой стати еще и искать в нем что-то человеческое?

Трудно сосредоточиться, когда противоречивые чувства раздирают тебя на части. С Хэдли в роли куратора такой проблемы бы не было! Хотя… была бы другая: при одной мысли сесть на колени к Хэдли меня начинает тошнить.

Нет уж, лучше на коленях у Кросса!

Намного лучше. Даже слишком.

Кросс отводит взгляд и, коснувшись уха, снова активирует коммуникатор. А затем, не успеваю я моргнуть, рука его скользит мне под подол, а губы приникают к моей шее.

Я больше не владею собой. Вся сила воли уходит на то, чтобы не стонать вслух, пока его губы неторопливо исследуют мою кожу, ласкают и пробуют ее на вкус.

– Ты офигенно сладкая! – бормочет он. Целует шею все выше, выше, переходит к уху и шепчет: – Теперь оттолкни меня. Скажи, что не можешь, что к такой работе ты не готова, и уходи.

«Но я не хочу!» Мне так хорошо у него на коленях! Когда он, такой теплый и мужественный, обнимает меня, прижимает к себе, целует в шею. Хочу остаться так навсегда – и ненавижу себя за это.

– Потом иди в зону высадки и возвращайся на базу.

Берет меня за подбородок, поворачивает лицом к себе. Его губы в нескольких миллиметрах от моих губ.

– Оттолкни меня!

Я бью его по щеке и соскакиваю с колен.

Его взгляд вспыхивает гневом.

– Ну-ка вернись!

– Простите… – хватаю сумочку и бегу к стойке, где стоит Шениз. – Простите! – говорю я ей, тяжело дыша, словно едва сдерживаю слезы. – Не могу. Просто не могу! Я не… Может быть, когда-нибудь, но… не сегодня. Я просто не могу!

Не дав ей