Дубликат - Леонид Жилеев

Перед ужином прошу пропустить меня первого в душевую и, пока девки плещутся, бегу к бабе Глаше. Ни мясо, ни лук, ни помидоры, хотя нет — лук, огурцы и помидоры тоже присутствуют. Два домашних пирога: один с рыбой, другой — яблочный.

— А то собрался шашлыками их кормить. Тут на запах пол-лагеря тогда сбежится, куда бы ты в лес ни ушёл.

За одну ходку не управиться. И за две не управиться, но результат того стоит.

А потом уже, после посиделок, меня берут под белы руки и тащат в музыкальный кружок.

— Берите инструменты и показывайте, что вы там от всех прятали!

Укоризненно смотрю на Мику.

— Ой, я не виновата, меня заставили!..

А глаза смеются.

— …Ну ты же обещал? Обещал ведь? В узком кругу. Ведь другого не будет.

И я, размякший и раздобревший, кажется, совсем не в том настроении, в каком хотел, осторожно начинаю.

Я вообще не хотел это на публику выносить — слишком личное, но сам подобрать не смог, пришлось идти на поклон к Мику. Позорище вышло, да ещё на фоне Фредди, и Алисы с Мику тоже, кстати. Между тем Мику о чём-то шепчется с Алисой, отдаёт ей гитару, сама садится за рояль.

— Семён, ещё раз, ну пожалуйста.

И мы повторяем.

Empty spaces — what are we living for,

Abandoned places — I guess we know the score…

И тишина. И все сидят ещё несколько минут, думая каждый о своём. И Саша — я впервые вижу такую Сашу: только что смеялась, а сейчас, очень серьёзная, обводит нас всех взглядом вечно юной и в то же время вечно древней богини, так, как будто собирается вдохновить на штурм Илиона.

— Вы должны это исполнить со сцены в день отъезда! И попробуйте только отказаться!

— Саш, тебе сколько лет?

Но наваждение уже прошло.

— Семнадцать, ты же знаешь.

А уже был отбой, выходим из кружка всей компанией, болтать по дороге совершенно нет настроения, просто идём дружной стайкой. Оставляем по пути Лену с Сашей, проходим мимо домика вожатой — где-то сейчас Второй? Оставляем Мику, Ульянка вцепляется в мою левую руку обеими руками, Алиса идёт чуть поодаль, на расстоянии вытянутой руки, и думает о чём-то своём, я думаю о словах Лены, которые она мне шепнула, пока шли от спортзала к кружкам: «Ты знаешь, я не помню, чтобы у меня были друзья». Во френд-зону, значит, занесла меня Леночка. И почему-то я рад, что именно туда. На крыльце прощаюсь с амазонками и иду к себе. На площади присаживаюсь на лавочку и краем глаза замечаю в тени на соседней сгорбленную фигуру. «Лена же дома?» Приглядываюсь: это не Лена, это Второй. Киваем друг другу.

— Адаптируешься?

— Пытаюсь.

Второй встаёт.

— Поздно уже, пока.

— Ага, до завтра.

В домике, пусть и у вожатой, ночевать гораздо лучше, чем в лесу у костра. А я ещё остаюсь на площади какое-то время, потом отправляюсь к себе, и где-то между столовой и спортзалом, когда останавливаюсь, чтобы посмотреть на звёзды, я вдруг ясно и чётко понимаю, что этот цикл — последний. И настроение удивительно мирное в этот момент, и я думаю: «Врёт ваш доклад, баба Глаша. Где обещанная депрессия? Нет её и не будет».

VII. Зеркало

Спать совершенно не хочется, поэтому беру архивную папку с лабораторными журналами и сажусь их разбирать. Теперь, когда это непосредственно коснулось меня, необходимость перебраться через эту гору бумаги совершенно не пугает. И я сижу и читаю все эти истории проснувшихся, осознавших себя и опять уснувших пионеров и пионерок. Цикл за циклом, с момента обнаружения и до момента отключения. Сперва обнаруживали по нетипичному поведению, потом, где-то в начале семидесятых, поставили регистрирующую аппаратуру и начали вести таких, как я, с самого момента пробуждения. Потом, лет через пять, отказались от аппаратуры и опять начали выявлять методом наблюдений — в журналах не говорится, почему. Где-то году в 1974 я в первый раз встречаю имя «Славяна». Славя — Славя шла как второстепенный персонаж в истории неизвестного мне пионера. Взаимная активация — акцептор, пять циклов, отключение. Имя, прямо скажем, редкое, поэтому с огромной вероятностью это одна из Славь, живущих сейчас почти в каждом лагере. Потом всё чаще и чаще мелькают знакомые имена, и если Алисы и Ульяны, скорее всего, были те, то про Лен, Жень, Сергеев и Александров, и Александр, кстати, я ничего сказать не могу, хотя, конечно, хочется верить. Однажды, в конце 70-х, попалась Мику. Интересно, как она вообще в этом лагере оказалась? Чем и о чём думали тогдашние люди, когда создавали такого экзотического для Страны Советов персонажа?

Потом начинаю разбираться в системе. С начала 70-х годов же в начале каждой записи идёт цифровой код. Расшифровка кода записана на внутренней стороне обложки пятого по счёту журнала: номер записи, номер узла, номера предшествующей и следующей записей с участием этого пионера. Знать бы ещё нумерацию узлов. Но, в любом случае, чем чаще пионер просыпался, тем больше была вероятность того, что он проснётся в следующий раз. В 1984 году я встречаю себя. И потом уже целенаправленно ищу себя. Неважно, которого себя — любого Семёна. Биографии этих Семёнов стандартные, как у всех прочих проснувшихся, но это есть доказательство моей реальности. Моей личной реальности, пусть она и не совпадает с тем, что хранится в моей памяти. Того, что вот он я, Семён, существую, мерцая, как переменная звезда, разгораясь и притухая, но не исчезая. Я ничего не помню из тех пробуждений, но это неважно, это совершенно неважно. Я, наверное, целый час сижу и думаю, что даже если через пять дней я усну, жизнь не кончается. И даже не моя жизнь, хотя это тоже приятно, а просто перекрученная и стоящая на голове жизнь здешнего мира.

Наконец прихожу в себя, завариваю чай покрепче и начинаю читать дальше. Всё больше знакомых имён, всё чаще и чаще после записи «Конец активной фазы» идёт отсылка к следующей записи, где сначала чернилами, а потом синей шариковой ручкой одним и тем же почерком выведено: «Начало активной фазы». Долго разглядываю этот почерк. Представляю себе улыбающуюся женщину лет тридцати — тридцати пяти, которая с видимым удовольствием пишет: «Начало активной фазы».

А в 1987 году первый раз вместо «Конец активной фазы» встречаю «Применён выключатель» и сразу вспоминаю про ту железную коробочку, что