Дубликат - Леонид Жилеев

Сашенька! Я не смогу тебе этого рассказать — ты сейчас либо примешь в штыки, либо слепо поверишь, как пророку, а это ещё хуже, потому что это путь в тупик. Надеюсь, ты сама со временем дойдёшь, ведь должна же, иначе я тут зря свои последние пять дней доживаю. Но подсказку я тебе дам.

— Саша, мир — он ведь не только то, что ты из окна видишь. Вспомни хоть вашу записку, которую вы нашли на банке с вареньем.

Ульяна — та находит объяснение попонятнее:

— Загипнотизируют тебя, поняла? И что захотят, то ты и будешь делать, и будешь думать, что так и надо.

Не знаю, о чём подумала Саша, но краснеет она от этих слов ярче своего галстука. А нам уже пора на линейку, Саша убегает к себе переодеться, а я ловлю Ульяну за руку.

— Ульян, сегодня же день уборки. Поруководишь моими на спортплощадке? Можешь и в футбол с ними поиграть. А я попробую всё-таки поспать до обеда, а если повезёт, то и до вечера.

— Тебе это дорого обойдётся… — Ульяна хочет поторговаться, но потом, ещё раз посмотрев на меня, только кивает.

— Хорошо, отсыпайся, Сёмка. Только ты так и не сказал, почему не спал. Зубы нам прибором заговорил, а почему не спал — не сказал. А я чувствую, это что-то плохое.

— Уля, честно?

Я решиться не могу. Потому что сделать всё равно ничего нельзя.

— …Ты права, но я пока не могу. Когда соберусь, тогда расскажу.

Всё, наверное, не расскажу, но что тебя ждёт после моего ухода, Рыжик, я расскажу обязательно. Несмотря на угрожающее обещание Алисы. Всё должно быть честно.

— Смотри, буду ждать.

А линейка уже начинается. Ульяна с моими проблемами не успевает переодеться и получает втык от вожатой за футболку и шорты. Правда, втыки от вожатой на Ульяну действуют как летний ветерок — ну, на то она и Ульяна. На линейке я всё-таки сплю, сплю стоя и с открытыми глазами, кивая и вставляя реплики в нужных местах. За завтраком ограничиваюсь чаем, потом думаю: куда бы спрятаться, чтоб не нашли? Собственно, пригодных мест четыре: остров Ближний, чердак в старом лагере, поляна на берегу озера, где Лена прятала Второго в прошлые циклы, и моя поляна. Пока иду к себе за верным парусом (или за верной портьерой — это как считать), выбираю свою поляну. Ближний и поляна Второго отпадают из-за Лены — вдруг ей захочется там побывать? А там я, во сне слюни пускаю. В старый лагерь идти не хочется — просто не хочется. Так что остаётся только моя поляна. На спортплощадке нахожу Ульяну, раздающую задания футболистам, отвожу её в сторонку и говорю:

— Помнишь, где нашла меня в прошлый цикл? Вот там я и буду. Но до обеда будить только если Генда сойдёт с пьедестала.

Это чтоб не обижались на меня, что я скрылся в неизвестном направлении.

Забираю с собой подстилку, забираю с собой будильник и бочком, Ульянкиными же тропами, ухожу в лес. В лесу, ободрав бока, пока пробирался через кустарник, заползаю, буквально заползаю (там в одном месте только ползком, Ульянка проходит, а мне только на четвереньках) на свою поляну, разуваюсь, выставляю будильник на 13–00 и засыпаю, завернувшись в парус. Перед сном ещё думаю, что, несмотря на выключатель, что-то в голове всё же остаётся на уровне подсознания. Не зря же я был таким скрытным пионером и начал активничать только уже в самом конце.

Сон, да. Опять этот квартал двухэтажек, опять эта школа, опять этот сквер. Только на этот раз я без провожатого. Пересекаю трамвайную линию и обнаруживаю, что лесенка на обрыв разрушена. От лестницы осталась только часть каркаса. Металлические ступени срезаны и свалены в кучу недалеко от остановки, на трамвайных путях стоит грузовая платформа, и пара рабочих перекидывает на неё эти ступени. А мне нужно туда, наверх, и я лезу по обрыву, ломая ногти, цепляясь за остатки каркаса и понимая, что безнадёжно опаздываю. А когда я уже почти добрался до верха, и мне остаётся преодолеть три метра скалы, и я стою, задрав голову, на какой-то металлической площадке, сверху показывается Ульянка, опять повзрослевшая в моём сне Ульянка; она улыбается мне, что-то кричит, а потом бросает сверху верёвку с альпинистским карабином на конце. Карабин, раскачиваясь, выбивает из обрыва мелкие камешки, камешки со звоном ударяют о металл площадки, этот звон переходит в звон будильника, от которого я и просыпаюсь.

— С добрым утром!

— Мерси.

Только этого мне ещё не хватало. Выпутываюсь из паруса, сажусь, поднимаю глаза — так и есть, Пионер. Вот с кем мне общаться не хочется, так это с ним.

— Ты знаешь, у меня по вторникам неприёмный день, — говорю ему, а сам аккуратно сворачиваю свою подстилку. — Разве что ты захочешь в футбольную секцию записаться.

— А может, всё-таки уделишь мне чуть внимания? Я минут сорок ждал, пока ты проснёшься. Тем более это и в твоих интересах тоже.

Не отвечаю, продолжаю сворачивать подстилку, поднимаю с земли будильник и прячу его в карман. Поворачиваюсь в сторону лагеря. А мне в спину летит:

— Ну и каково себя чувствовать в свой последний цикл? Я загляну дня через два-три, расскажешь? Или, может, всё-таки не в последний?

Интересно. Я в его памяти копаться могу — ну, не во всей, правда, только в ранних циклах, а он, значит, мои циклы считает?

Оборачиваюсь, но Пионера уже нет. «Меня царицы искушали, но я не поддался!» Исходя из того, что он пришёл ко мне, а не ко Второму, да ещё и с намёком на продолжение банкета, нужен ему именно я.

Пока выбираюсь к лагерю, понимаю, что, во-первых, на обед я безнадёжно опаздываю, а во-вторых, есть у меня два часа свободного времени, которое можно как-то потратить, потому что к Глафире Денисовне я точно не пойду. Убивать я её всё равно не буду; будь она помоложе, раза в три-четыре, я бы, не поглядев на разницу полов, влепил ей по физиономии, а словами… Я не хочу с ней разговаривать! Но есть хочется. Идти побираться в столовую — значит общаться с той же ГД; придётся доедать остаток сухпайковых сухарей, и до ужина это всё. Ладно, переживём.

С независимым видом прохожу мимо столовой, как будто так и планировалось, и иду прямо к себе, но на траверсе столовой меня перехватывают всё те же Ульяна с Сашей. Ага, дежурные. Вот не любят они