Пешка бронзового века - ИМП

— Чужие. Не наши. — Тали неопределённо повела рукой в сторону, будто это всё объясняло. — Тоже шурахи, но другие. С других земель.

Малка нахмурилась, не сразу уловив смысл.

— Разве шурахи не одни везде?

Тали фыркнула — почти с той же интонацией, с какой сама Малка фыркала над чужим невежеством, — и на миг стала будто на голову выше собственного рабского статуса, довольная, что хоть в чём-то знает больше.

— Много нас. Много стойбищ. Наше — только одно. Есть ещё — в горах дальше, там камень долбят, ищут жёлтый мягкий камень, что блестит. Есть у большой воды — рыбу ловят, сушат, коптят на дыму. Есть в пещерах — соль достают, белую, из земли, глубоко копают. Каждое племя своё носит, меняет на то, чего у них нет. Наши скот разводят, — указала она на загоны с животными и людьми.

Малка молчала, переваривая услышанное. Она никогда прежде не задумывалась, что там, за пределами страшных сказок про людоедов из леса, может существовать целый сплетённый узел разных стойбищ, разных родов, ведущих между собой обмен, — совсем как её собственный род когда-то обменивался с соседями шкурами на зерно, зерном на соль. Оказалось, шурахи в этом плане такие же. Как же мало правды было в сказаниях стариков о племени людоедов у гор.

— А эти, что пришли, — тоже такие же, как… — Малка запнулась, подбирая слово, — как здешние? Едят неправильных людей?

Тали не сразу ответила, будто вопрос показался ей странным или неудобным.

— По-разному у всех, — наконец сказала она, уклончиво, будто опасаясь касаться этой темы. — Идём, сама посмотришь. Знаю лишь, что великий хозяин, вождь Варгхо, не хочет больше есть неправильных людей, хочет начать с ними торговать, а великий хозяин, шаман Вурдайлакх, напротив, говорит, что боги гневаются на племя шурахов за то, что вождь отступает от заветов предков.

Тали вздохнула — тема явно была не из тех, которые она хотела бы обсуждать.

— Ладно, — отмахнулась от неприятной для собеседницы темы Малка.

Они уже подходили к краю центральной площади.

Обоз оказался небольшим — десяток чужаков, шедших пешком, нагруженных тюками шкур и тяжёлыми, позвякивающими на ходу мешками. Лица этих людей были раскрашены иначе, не серыми полосами, а сплошь одним, тускло-красным цветом, растёртым от лба до подбородка, и говорили они с таким выговором, что даже Тали, слушая, недовольно морщилась, силясь разобрать через слово.

— Соль несут, — определила она наконец, кивнув на позвякивающие мешки. — Меняют на шкуры, на стрелы, на то, что у нас хорошо делают. Ещё рабов заберут и прочий скот.

Малка смотрела, как чужаков встречает толпа у края стойбища, как люди племени ощупывают мешки, пробуют соль на язык, кивают, придирчиво торгуясь через нескольких общих знакомцев с обеих сторон, — целый маленький, почти праздник. Со слов Тали, праздником этот день и станет вечером, когда разожгут большие костры и устроят общий стол. Один из пришлых даже рассмеялся какой-то шутке местного воина, хлопнув того по плечу, — и это простое, дружеское панибратство отчего-то смутило Малку сильнее самого факта существования других шурахов.

После обеда Тали повела её в другую сторону стойбища — туда, где Малка прежде не бывала, к длинной, врытой в склон землянке, из которой поднимался густой, сладковатый запах, чувствовавшийся ещё за много шагов.

Внутри, в полумраке, разгоняемом лишь парой чадящих факелов, несколько женщин — все в возрасте, все с обветренными, уверенными лицами и крепкими, разбитыми тяжёлой работой руками — колдовали над рядом больших глиняных чанов, расставленных вдоль стен, под которыми горел слабый огонь. В соседней землянке уже стояли выдолбленные из цельного ствола чаны, закрытые крышками, источая тот самый сладкий запах. Малка заглянула походя в один из открытых глиняных чанов. В нём что-то бродило, покрытое пузырящейся, пенистой шапкой, издававшей глухое, едва слышное бульканье. Дальше уже отстоялась мутновато-золотистая жидкость, которую женщины аккуратно переливали в глиняные кувшины через плетёное сито из тонких корней, ловко подставляя посуду, чтобы не пролить ни капли драгоценного напитка.

— Пиво варят, — пояснила Тали, понизив голос, будто в этом месте полагалось говорить тише обычного, с той же почтительной опаской, с какой говорят о духах и богах.

— Что это? — не поняла Малка, никогда прежде не видевшая ничего подобного в своём роду.

— Мёд да зерно проросшее, в воде размоченное, чтоб сладость дало. И травы кладут — вон, видишь, сушёные пучки над огнём. Без них не бродит как надо, слабое выходит, силы в нём нет, — объяснила Тали, знавшая о процессе явно больше.

Одна из женщин, следившая за гостями и бывшая, на взгляд Малки, самой старшей, с седой, заплетённой в тугую косу прядью, спускавшейся из-под цветастого убора, заметив интерес девушки, подозвала Малку ближе властным, не терпящим отказа жестом, что-то сказала, кивнув на один из готовых кувшинов, и в её тоне Малка расслышала не столько приказ, сколько своеобразное, покровительственное гостеприимство.

— Попробовать зовёт, — перевела Тали, и в её голосе прозвучало что-то среднее между завистью и опаской. — Тебя зовёт, — добавила она с лёгкой, тщательно скрываемой обидой.

Малка нерешительно взяла протянутую глиняную чашу, тёплую на ощупь, будто её только что достали из-под шкур. Питьё оказалось густым, сладким, с горчинкой на самом дне вкуса, отдающей чем-то смолистым и незнакомым. Она никогда не пробовала ничего похожего — и сама себе призналась, что ей понравилось.

Женщина, видя реакцию Малки, улыбнулась и предложила ещё. Малка разумно согласилась повторить и приняла понравившийся ей напиток, на этот раз угостив им Тали — под суровым, укорительным взглядом женщины, начавшей бормотать не столь доброжелательные слова, как в начале, видимо считая, что рабыня недостойна подобного напитка, но и не ставшей её останавливать, видимо решив, что Малка в своём праве. А дальше, дальше она ощутила невероятную лёгкость. Мысли порхали словно бабочки на поляне, мир расцвёл красками и наполнился солнцем. Тяжесть накрыла её только утром, пришла вместе с головной болью и не оставляла почти до обеда. Голова слегка продолжала плыть, стены землянки чуть качались, будто само жилище дышало вместе с ней, а звуки — несмолкаемый гомон стойбища — сделались глуше и одновременно ярче, будто она слушала их через толщу воды.

— Крепкое, — только и смогла выговорить Тали, явно страдающая не меньше, хотя и старающаяся не подавать вида.

— Тали, что это было? — наконец собравшись с мыслями, спросила Малка свою переводчицу, да что уж, почти подругу.

— Пиво, — ответила та. — Нам с тобой подсунули самое крепкое, не разбавленное. Оно с ног воина свалит с одной кружки, а таких, как мы, и подавно.

— Ууухх! —