Современная зарубежная фантастика 6 - Адам Пшехшта

В одной руке – руке часовой стрелки – она держала солнце, а другую сжала в кулак, но Присси подумала, что, возможно, в этой руке Госпожа держит луну. Это напомнило ей часы с кукушкой, уведомлявшие о погоде над баром в Афанасийском Храме, месте, которое вдруг показалось ей ужасно далеким.

Люди и их детишки в серебристых ожерельях прошли мимо Присси – места, где она стояла и смотрела, выпучив глаза, на Госпожу, – а потом медленно и серьезно двинулись в сторону той по склону. Идти им предстояло миль пятьдесят, подумала Присси, а тропинка туда не особо проложена. Они вполголоса пели на ходу.

Есть одна хорошая игра, в которую играли в трущобах. Кабадди – так ее называли, хотя никто не знал, что означает это слово: то ли пятнашки, то ли салочки, но ты должен был задержать дыхание, когда наступал твой черед, и признать поражение, если делал вдох. Когда ты играл, ты должен был вполголоса говорить «кабадди», повторять снова и снова, подтверждая тем самым, что ты не дышишь. Именно это и делали люди на ходу, только произносили они не «кабадди», а что-то другое, и Присси не могла разобрать что.

Как бы то ни было, они произносили какое-то слово на ходу, и, как ни посмотри, создавалось впечатление, будто Госпожа слушает и улыбается им, что вселяло в Присси страх, поскольку ты не можешь убивать чьих-то дочерей так, чтобы люди спокойно принимали это, и, если она могла видеть этих своих высокомерных последователей, то, вероятно, видела и Присси.

Потом голова Госпожи, как голова в часах с кукушкой, вдруг повернулась, и Присси увидела новое лицо, лицо было то же самое, но с закрытыми глазами и неулыбающимся ртом. Присси солгала бы, если бы сказала, что это ни капли не взволновало ее, как мог бы выразиться Гэм, но сильнее ее взволновала бы мысль о том, что Госпожа смотрит прямо на нее.

Взрослых и детей всё это, казалось, не беспокоило: они остановились, притоптали траву под собой и вокруг и расселись группами. Они болтали, передавали друг другу фляжки с водой и пакеты с сандвичами, или что уж они там ели, – выжидали, когда вернется то, другое, лицо.

Они поманили Присси, эти участники пикника, и поскольку других занятий у нее не было, она подошла и села с ними. Когда к ней подошел один из мальчиков – широкая улыбка, серебристое ожерелье и ямочки на щеках – и предложил ей половину чего-то сочного, она вдруг поняла, что немного проголодалась, а потому взяла сандвич и поблагодарила мальчика.

Говорили они на языке, слов которого Присси не узнавала, но каким-то образом понимала, что они значат. Когда она в ответ произнесла свои слова, ее смогли понять, что показалось ей странным, но вскоре она привыкла.

– Дочь феникса, – сказала одна из них – старушка, которая тем не менее, судя по ее виду, могла поднять Присси и перекинуть через плечо, если ей вдруг пришла бы в голову такая мысль, потому что руки и плечи у нее были мощные, мускулистые, – цвет твоей кожи говорит о жизни под тучами Мордью. Не переживай, твоя белизна со временем пройдет.

Остальные сидевшие вокруг серьезно закивали. Теперь, когда ей об этом сказали, Присси поняла, что цвет ее кожи кажется мучным в сравнении с кожей этих людей.

– Я никогда прежде не была на солнце, – сказала она, – так что вряд ли. – Она закатала рукава на предплечьях, чтобы они могли видеть с обеих сторон.

Они при виде этого рассмеялись, но Присси так и не поняла, почему.

Еще один из них – на этот раз мужчина с длинным носом и печальным взглядом – сказал:

– Это было больно – не быть готовой к смерти в огне?

Остальные перестали смеяться по поводу ее рук, когда он сказал это, и Присси была за это благодарна, но теперь они все смотрели на нее в ожидании ответа, который она не могла дать, поскольку не понимала, о чем идет речь.

– В каком огне? – спросила она.

Мужчина положил свою еду на тарелку – он держал в руке хлебный ролл, в который был завернут салат, – и смёл крошки с колен.

– Как ты умерла, сестренка?

– Разве я мертва? Нет, посмотрите на меня! – сказала Присси. Но гримаса на ее лице, когда он задавал свой вопрос – озадаченная и пренебрежительная – сказала им что-то еще до того, как она раскрыла рот, а когда она говорила, люди брали своих детей на руки и обнимали их, словно она собиралась их выкрасть.

Мужчина с серьезным лицом встал и отошел в сторону к лоскуту травы, на котором никого не было, жестом пригласив Присси следовать за ним, что она и сделала.

– Что случилось? – спросила она, подойдя.

– Ты пришла через Дверь? – спросил он.

Присси кивнула, потому что она пришла через Дверь и не видела смысла врать по этому поводу. Человек сделал шаг назад и свистнул, вставив пальцы в рот.

Долгий, громкий, пронзительный звук расколол тишину и заставил всех на расстоянии в милю повернуться и посмотреть в их сторону.

Когда эхо перестало разносить свист по долине, человек поклонился и пошел прочь от нее – туда, где сидели его соплеменники, хотя ни один из них не смеялся, не ел и не делал ничего другого, кроме как смотрел на нее.

Полицейские не раз за жизнь Присси окликали ее, а потому она верно угадала, что именно это происходит и здесь – этот человек созвал констеблей, и ее собирались передать в руки закона. В прошлом у нее всегда было место, куда она могла убежать, потому что знала Мордью как свои пять пальцев, и, хотя она на всякий случай огляделась, чутье говорило ей: путей для отступления у нее нет – ни канализационных колодцев, ни проулков, ни места встречи, ни чердака, на котором можно укрыться. А потому она с философским спокойствием ждала, когда к ней подойдут, рука с ножом лежала у нее под складками юбки.

Ждать долго ей не пришлось, хотя за ней пришли не какие-то отвратительные громилы в грязных формах и с загребущими руками, ее схватила сверху стая фениксов.

Их было четверо, и они выглядели гораздо холенее, аккуратнее и не столь неухоженными в сравнении с теми, что она видела в Мордью. Она как-то раз оказалась близ небольшой их стаи – все оказывались, – но большинство из них были на последнем издыхании, раненые, в стадии умирания, наполовину разорванные или уже мертвые. Они были потрепанными, те фениксы из Мордью, с выпавшими перьями. Напоминали общипанных куриц, а их глаза были пригашены мутным туманом страдания. Но эта четверка – по одному под левой и правой руками приподняла ее, один подлетел снизу, чтобы она могла сесть на него верхом, а последний пристроился сбоку, чтобы вести наблюдение за процессом – была идеальным образцом с элегантными манерами, чувствительными глазами и гибкими конечностями, которых у каждой птицы было по четыре, и ни одна не сломана, ни одна не болтается.

Они были немного подсвечены огнем – из-под перьев у них начали вырываться клубы дыма, когда они стали подниматься к небесам, а в уголках их глаз появились язычки пламени, как у свечей, – но они не были горячими, а потому Присси не обожгла свои бедра, хотя на той птице, на которой сидела она, не было седла.

Перья у них были мягкие и прохладные, и по большому счету такой способ доставки к власть имущим был не слишком плох.

Феникс-контролер летел впереди наипрямейшим маршрутом к голове Госпожи. Хотя громадная женщина всё еще смотрела в другую сторону, в пункте их назначения Присси не сомневалась, он, ошеломительный, был прямо перед ними, длинные шипы волос Госпожи разлеглись на ее спине и кончались где-то посредине.

Лететь еще предстояло долго – они поднялись всего лишь до конца ягодичного разлома и находились в нескольких милях от него, – потому Присси постаралась извлечь из своего положения максимум и посмотрела вниз на это странное место.

Трущобы в Мордью граничили с Южными Плантациями, и если у ее сестры заканчивались травы – что случалось редко, потому что она питала к ним сильную привязанность и работала в правильном месте, где было легче их достать, – она отправляла Присси собирать свежие на Поля, где они и росли. Естественно, это место было огорожено, но ни