Современная зарубежная фантастика 6 - Адам Пшехшта

Прежнее существование Натана в материальном царстве научило его понятиям «прогресс» и «развитие», «энтропия» и «беспорядок», «паттерн» и «смысл», а еще тому, что события должны происходить в одном направлении в казуальной арке, а каждый предмет быть логически обоснован тем предметом, который существовал перед ним и сам служил логическим обоснованием для следующего. А потому он был привычен к ожиданию и желанию владеть этими предметами из-за занятий, на которые он обратил свое внимание. Как читатель рассказа, он хотел знать, что случилось дальше, но царство, в котором он оказался теперь, больше походило на глоссарий книги – вся информация содержалась в нем, но не в хронологическом порядке и без необходимых связей между статьями, которые присутствуют в нарративе.

Но подобная организация глоссария много лучше подходила для того ума, которым он теперь владел, если только можно сказать, что такая вещь, как ум, существует в нематериальном царстве. Он мог пройти по ссылкам на другие концепции, содержавшиеся в каждой концепции, не дожидаясь, когда произойдет то или иное событие, спровоцированное тем или иным актором под тем или иным влиянием.

Вместо этого ему требовалось всего лишь иметь желание знать, и он знал это во всей его полноте.

Это, можем подумать мы, дало ему ответы на все вопросы, которые когда-либо могли возникнуть о «Натане Тривзе» и жизни, которую он уже прожил, или проживал, или проживет. Определенно так оно и есть, в этом вся информация была имманентна и доступна ему. Но подобные имманентность и присутствие, кроме того, делают весьма пустопорожними проблемы простой итерации в материальном царстве бесконечных нематериальных концепций. Привлечение внимания к общим идеям лишает разум ощущения, что в ограниченных материальных царствах есть некая ценность. Это также уменьшает желание знать, поскольку «цена» и «желание» оба являются последствиями более бедной разновидности отношений, чем те, которыми владеет холст-санкционированный разум – разум бога.

Он сразу же понял, чем занималась его мать в трущобах и почему.

Он знал, что мог бы переиграть события, если бы почувствовал позыв сделать то, что теперь казалось почти несуществующим и иррелевантным: тот момент, когда его мать в конце концов удалила его отца из материального царства.

Он мог бы увидеть то, что видела только она своим волшебным ВНУТРЕННИМ ГЛАЗОМ, – ее манипуляции со структурой холста в попытке переделать его под свой собственный имидж и таким образом достигнуть основной божественности и создать материальное царство, полностью созвучное с ее волей.

Но его знание вовсе не означало, что его это реально заботило.

Сходным же образом он знал, как она себя поведет и как будут реагировать на это другие, а еще как в конечном счете будет разрешен вопрос о передаче ей роли нового холстовика, но это не значит, что он решил уделить этому свое внимание, поскольку еще существовало знание о том, как всё это повернется, а также почему и каким образом будет реагировать основница, и все воздействия и последствия, к которым приложила руку его мать.

Зная и видя концепции всего сущего, он знал и то, что всё это должно быть частью гораздо более широкого состояния вещей, которое в своей бесконечной широте является неподвижной недифференцированной массой материи, а также концепции и энергии. Он знал то, во что мог теперь проникать на расстояниях его ум: все вещи неподвижны в их бесконечной сложности. Они были вездесущи во всем холсте сами по себе и во всех вещах, которые не осуществились, но могли осуществиться. Определить с такого расстояния, кто, что и когда делал в материальной реальности, было задачей очень мелкой, может быть, даже ничтожной, точно так же и нить тканной вручную материи при повторяющемся узоре, хотя по-своему и важная – если бы ее там не было, как не было бы и других нитей и волокон, то никакого повторяющего узора не существовало бы, – но не на какой-то особый манер, а только в рамках всеобщности.

Иными словами, он знал, что сделала его мать, но его это настолько не волновало, что он даже не озаботился узнать, что знает об этом.

И всё же он испытывал мучительную боль, которая означала, что он не годится для этого места.

И если он не годится для этого места, то для какого годится?

И как ему добраться туда?

И какова его роль в том месте?

И еще он мгновенно узнал судьбу Сириуса, его собаки. Он знал о его возвышении в гибрида собакобога, случившемся после того, как пес сглодал остатки плоти с лица мертвого холстовика. Он знал о его восхождении на Гору Мордью с целью предпринять атаку на Господина в защиту Натановых останков, использовавшихся при создании Огнива. Концепции, объединенные с целью получения цепочки причинно-следственных явлений, были доступны ему в виде пассивного знания и в любой форме, выбранной его разумом, а потому он мог наблюдать скачки Сириуса по Торговому Концу. Та часть Натана, которая сохраняла интерес, именно так и поступила и насладилась зрелищем, но то была лишь крохотная часть более крупного овладения знанием, которое имел в виду разум Натана.

– Ко мне, Сириус! Ко мне, мой мальчик! – кричала эта его часть, но в нематериальном царстве не существует причины и следствия, вместо этого там наблюдалась тенденция утраты Натаном своей сущности, утраты того якоря, который он ощущал когда-то в материальном образе «Натана». Во всё возрастающей степени «Натан» склонялся к тому, чтобы стать совокупностью нематериального царства. Таковы судьбы почти всех духов в их посмертном существовании. В материальном царстве всё ограничено, всё субъективно и отчетливо, в нематериальном царстве ничто не имеет ограничений, всё объективно и расплывчато. Для «я» это вещь опасная, поскольку, как и у любого средства, стимулирующего сердечную деятельность и растворенного в избыточном количестве воды, аромат будет потерян даже при минимальном растворении. Натан знал многое, но понимала это только часть его сознания – а весь он в своей цельности приближался к познанию всего и именно это и осознавал.

И всё же его мучило проявлявшееся в виде боли чувство, что он находится не там, где ему следовало бы находиться, и что он должен находиться совсем в других краях.

Может быть, его тянуло туда, где он должен был находиться, как масло тянет на поверхность уксуса, с которым оно смешано, поскольку является веществом более легким, а потому всплывает на поверхность и сепарируется, даже если его немного перемешать, а в случае с Натаном его инфузии Искры и холст-когерентность могут создать временную гетерогенную смесь, точно таким же образом масло с уксусом образуют эмульсию, если их встряхнуть или взбить мутовкой.

В какие места мог отправиться Натан и под чьим влиянием?

Здесь были идеальные формы призраков, их холст-паттерны декларируют себя, как концепции, и если бы Натан пожелал узнать, что мотивировало этих клубных духов, которые узнали его, когда он жил в Мордью, которые призывали его к действиям, непонятным для него, то он мог бы поговорить с их копиями здесь.

Он этого не сделал.

Был только один подобного рода пример, привлекший его внимание на фоне общей тенденции к наведению тумана и обобщениям, и этим примером был характер его отца, который являлся к нему, как музыкальный мотив приходит к слушателю оперы, как узор, который можно различить в других вещах, как последовательность, которая становится заметной в звучании нот и является развитой и изменчивой, но всё же узнаваемой частично или в целом и в разных настроениях и тональностях.

Его отец всегда оказывался в тех местах, что привлекали внимание Натана, или в виде контура в деформации ландшафта, сделанного Натаном репрезентативным для нематериального царства, или на пути водного массива, направляющегося в сторону моря, или в любом количестве метафорических ощущений, которые не имеют точного нематериального последствия, но вполне вообразимы материальным разумом. Его отец всегда был там, всегда исправлял мир или исправлялся сам.

Он был там в идее Натановой матери, когда она поедала плоть своего мужа, чтобы напитать энергией свои заклинания, и хотя Натан и знал про ужасы, которые ассоциируются с этой концепцией, он их не чувствовал, тело его стало теперь вещью чуть ли не комической,