Инженер Петра Великого 15 - Виктор Гросов

— Построим, Государь.

— И вот еще, — он обернулся, в глазах плясали бесенята. — Ты в Лондоне атмосферу испортил знатно. Полагаю, королева Анна до сих пор нюхательные соли переводит.

— Был грех.

— Если пришлют послов с нотой протеста — отправлю их к тебе. Сам разгребай. Ты у нас теперь главный эксперт по «аглицким ароматам».

Хохот, грянувший в рубке, окончательно снял напряжение последних месяцев.

Он отвернулся к иллюминатору, увлеченно разглядывая панораму Босфора, что-то объясняя Федьке. Его раскатистый и искренний смех, заполнял тесную рубку. Он был счастлив. Он нашел родственную душу, человека, который не гнется под его взглядом.

А я стоял в тени и чувствовал, как по спине пробегает холодок.

Я знал историю. Ту, настоящую, из моего времени. И я помнил, чем заканчивалась дружба с царями.

Лефорт. Веселый швейцарец, собутыльник, наставник. Сгорел на службе, умер молодым. Петр плакал над его гробом, но Лефорт никогда не претендовал на власть. Он был игрушкой, окном в Европу.

Меншиков. Алексашка. Светлейший. Человек, который спал с царем под одним одеялом, воровал миллионы и строил дворцы. Чем он кончил? Ссылкой в Березов. Нищетой. Смертью в ледяной избе, забытый всеми.

Власть — это одиночество на вершине горы. Там нет места для двоих. Любой, кто подходит слишком близко, рискует быть сброшенным.

А кто я сейчас?

Я — «Огненный Шайтан», «Витебский мясник». Победитель Вены. Укротитель Лондона. Человек, давший Империи крылья и стальные кулаки. Мое имя гремит по Европе громче, чем имя самого Петра. Солдаты боготворят меня. Мастера молятся на меня. Иностранные послы бледнеют при моем появлении.

Я стал слишком большим.

Я заслоняю солнце.

Сейчас Петр в эйфории. Он видит во мне соратника. Но эйфория пройдет. Наступят будни. И тогда…

Тогда из щелей полезут они. «Доброжелатели». Завистники, которых я отодвинул от кормушки. Старые бояре, ненавидящие мои машины. Новые дворяне, жаждущие моих орденов.

Они начнут шептать. Тихо, вкрадчиво, капля за каплей вливая яд в царские уши.

«А кто настоящий хозяин Империи, Мин Херц? Кто держит ключи от заводов? Чьи люди охраняют склады с „Дыханием Дьявола“? Не слишком ли много власти у этого графа? А не метит ли он на твое место? А не колдун ли он, часом?»

Петр мнителен. Вспыльчив. У него нюх на измену, обостренный стрелецкими бунтами. Сегодня он обнимает, а завтра, поддавшись минутному подозрению, может приказать отрубить голову. Или, что хуже, отправить в застенок к моим же ученикам.

Мне нужна была страховка. Броня, которую не пробьет даже царский гнев.

Что я мог сделать?

Отдать все казне? Сделать широкий жест: «Берите, Государь, мне ничего не надо, я просто слуга»?

Глупо. Без моего контроля заводы встанут. Казенные воры растащат бюджет, мастера разбегутся, технологии деградируют. Я — единственный, кто знает, как это работает. Отдать — значит убить Дело. И тогда Петр обвинит меня в саботаже. «Дал игрушку, а она сломалась».

Уйти в тень? Уехать в имение, писать мемуары?

Не отпустит. Я знаю слишком много. Меня либо вернут силой, либо уберут, чтобы не достался врагу. Я стал заложником собственной эффективности.

Сбежать?

Куда? В Америку, к индейцам? В Китай? Смешно. Весь цивилизованный мир знает мое лицо. Меня найдут и убьют.

Оставался только один путь.

Я должен стать незаменимым. Но безопасным.

Я должен построить систему, которая работает на Петра, но ключи от которой — у меня. Я должен сплести такую сеть интересов, денег и связей, что вырвать меня из нее будет означать обрушить всю конструкцию.

Мой щит — это «Компанейская казна». Деньги. Огромные, невидимые потоки, которые контролирует Анна и староверы. Если меня тронут, финансовая кровеносная система Империи встанет. Кредит закроется. Поставки прекратятся.

Мой щит — это Алексей. Наследник. Мой главный проект. Если Петр — это настоящее, буйное и опасное, то Алексей — это будущее. Я воспитал его. Я сделал его победителем. Он обязан мне не только славой, но и жизнью. Пока он рядом с троном, я в безопасности. Он будет моим адвокатом.

Но этого мало.

Я должен снять корону «гения». Я должен стать «главным механиком». Человеком с гаечным ключом, а не со скипетром.

Пусть Петр будет Великим. Пусть ему ставят памятники, пишут оды, чеканят медали. А я буду стоять в тени, вытирая мазут с рук, и следить, чтобы давление в котле не разорвало Империю.

Я не должен лезть в политику открыто. Моя власть должна быть невидимой. Технократической.

— Петр Алексеевич? — голос царя вырвал меня из раздумий. — Ты чего там застыл, как соляной столб? О чем думу думаешь?

Я вздрогнул. Натянул на лицо спокойную, чуть усталую улыбку.

— Думаю о трубах, Государь.

— О трубах? — удивился Петр.

— О водоводе для твоего нового Версаля. Там перепад высот сложный, боюсь, чугун не выдержит давления. Придется особый сплав придумывать.

Петр рассмеялся, хлопнув себя по бедрам.

— Ох, граф! У нас полмира в кармане, мы над Царьградом висим, а ты о трубах! Скучный ты человек, ей-богу.

— Кто-то же должен быть скучным, Ваше Величество. Пока ты историю творишь, кому-то надо на простые вещи смотреть.

— Верно, — кивнул он. — Верно.

Он снова повернулся к окну, довольный, уверенный в себе и в своем «механике».

Спустя месяц в Петербурге нас встречали. Пыль, поднятая тысячами ног, висела над Царицыным лугом золотистым туманом, в котором тонули шпили и купола.

Город ревел от сотен голосов. Пушечный салют с бастионов крепости сливался с перезвоном колоколов, создавая канонаду, от которой дрожали стекла. Весь Петербург, от знати до последнего портового грузчика, высыпал на улицы.

Они встречали победителей.

Когда армада появилась в небе, толпа на мгновение затихла. Двадцать три серебристые сигары, сверкающие на солнце, шли низко, над самыми крышами. Тени от гондол скользили по лицам людей, вызывая трепет. Это было зримое воплощение силы. Небесное воинство Империи.

Флагман, моя «Катрина-1», плавно пошел на снижение. Мы садились прямо в центре луга, расчищенного гвардейцами. Остальные корабли уходили на базу в Острожное, но нам предстояло сойти здесь, в сердце праздника.

Гондола коснулась травы. Люк распахнулся.

Первым на землю ступил Петр.

Он не стал надевать парадный мундир. Простой зеленый кафтан, треуголка без перьев, запыленные сапоги. Но именно таким — огромным, усталым, пропахшим морем и порохом — его и любили. Царь-плотник. Царь-солдат.

Рев толпы ударил в уши плотной волной. Шапки летели в воздух.