Инженер Петра Великого 15 - Виктор Гросов

— Это спасение! — голос сорвался на крик. Ладонь с силой ударила по столу, игнорируя боль. — Вы слепы, милорд? У нас нет ни флота, ни денег! Мы наги перед бурей!

Глубокий вдох помог вернуть самообладание.

— Заключив мир с царем, признав его завоевания и дав ему желаемое — торговлю, императорский титул, невмешательство, — мы остановим французов. Ему не нужна сильная Франция, владеющая Англией. Ему нужен баланс, наши товары и наше серебро.

Логика королевы била наповал. Смирнов и Петр — прагматики. Цель их войны — собственное величие, а вовсе не уничтожение Англии. Получив это величие добровольно, они уберут нож от горла.

— Но как? — Граф сдался. — Официальное посольство перехватят или линчуют в порту.

— Значит, тайное. Найдите человека: умного, незаметного, не из знати. Купца или банкира, знающего Россию и известного там.

— Есть такой, — медленно проговорил Харли. — Сэр Джон Эванс, глава Московской компании. Вел дела с их заводчиками до войны, владеет языком. Человек… гибкой совести.

— Отправьте его. Сегодня же ночью. На рыбацком баркасе, через Голландию, хоть верхом на морском черте — как угодно. Но он обязан добраться до Петра. Или до Смирнова.

Анна придвинула чистый лист.

— Я напишу сама. Личное письмо.

— Ваше Величество…

— Молчите.

Перо коснулось бумаги. Дрогнувшая рука посадила кляксу. Скомкав испорченный лист, она взяла новый. Буквы давались с трудом, каждое слово приходилось вырезать, словно на собственной коже. Самый унизительный документ в истории династии. Закончив, она написала второе письмо, но уже для Мальборо, чтобы тот возвращал армию на остров.

— Содержание должно остаться тайной, — произнесла она, запечатывая конверт личным перстнем. Красный воск напоминал сгусток крови.

— Понимаю, — кивнул Харли, принимая послание.

— Эванс вручит это лично в руки. И привезет ответ. Второе письмо доставьте Мальборо.

— Я всё устрою, Государыня.

Министр, унося в кармане судьбу королевства, поклонился и исчез за дверью.

Анна с трудом поднялась, ноги гудели, подагра терзала суставы.

У окна она остановилась. Тучи расходились, и вечернее солнце, пробившись сквозь мглу, залило Лондон багряным, тревожным светом.

Над крышами восточного Лондона черным, обугленным перстом грозил небу шпиль Белой башни. При виде руин внутри закипала холодная, бессильная ненависть. Адресовалась она, впрочем, не Петру и даже не французам.

Смирнову.

Инженеру, безродному выскочке.

Не высадив на ее берег ни единого солдата, не выиграв (насколько ей было известно) ни одной битвы в поле, он поставил Британию на колени. Одним ударом. Наглой, безумной атакой с неба он сломал флот, сжег крепость и унизил нацию.

И выиграл, даже не вступив в войну по-настоящему.

— Будь ты проклят, Смирнов, — прошептала Анна, сверля взглядом закопченный шпиль. — Будь ты проклят во веки веков.

Глава 28

Даже пятьсот метров высоты не спасали от амбре Босфора: сквозь щели в обшивке тянуло гарью, тухлыми водорослями и жареной скумбрией. Гондола «Катрины-1» лениво подрагивала, переваливаясь через невидимые воздушные ухабы, словно тяжелый баркас на зыби.

Склонившись над навигационным столом, я делал вид, что поглощен корректировкой курса, хотя все мое внимание было приковано к царю. Государь впервые ступил на рифленую палубу моего флагмана, и момент этот стоило занести в скрижали истории.

Латунный налобник перископа впился в лоб Петра. В тесной рубке, забитой приборами и переплетением медных трубок, его двухметровая фигура, обтянутая простецким шкиперским кителем, должна была выглядеть слоном в посудной лавке. Однако он врос в это пространство мгновенно, сроднившись с механизмами. Широкие ладони, задубевшие от плотницкого топора и румпеля, вращали кремальеры наводки с пугающей, почти ювелирной деликатностью.

— Эк его раскорячило… — донеслось глухое бормотание. Царь жадно пил картинку из линз. — Весь мир на блюде. Вон Айя-София, купол золотом полыхает. Вон казармы янычар, до сих пор чадят. А вон там… Галата?

— Верно. Генуэзская башня.

Петр отпрянул от окуляра. В его глазах плясал тот самый бешеный отблеск, который когда-то погнал его стругать доски на верфи. Огонь первооткрывателя. Однако теперь к нему примешивалась ледяная стынь абсолютной власти.

— Страшная сила, — он провел рукой по холодному шпангоуту, словно лаская любимую лошадь. — Я полагал, война мне понятна. Линейный строй, картечь, редуты… Здесь же… Глаз Господень. Ты взираешь с небес, и ни одна мышь не укроется. Ни за стенами, ни в трюмах.

Взглянув в иллюминатор, он вперил взгляд в распластанный внизу Константинополь. Царьград. Жемчужину, вырванную нами из глотки Порты одним хирургическим надрезом.

— Догадываешься, куда мысли мои текут? — Петр резко развернулся на каблуках.

— В сторону Рима, Государь?

— В логово его, проклятого.

Подойдя к карте, пришпиленной к переборке, он ткнул мозолистым пальцем в «сапог» Апеннин.

— Царьград наш. Портсмут — груда углей. Вена сидит тихо, как мышь под веником. Европа лежит пластом. И вот он, Ватикан. Рукой подать. Через лужу перемахнуть.

Зрачки царя сузились в точки.

— Армия становится обузой, Петр Алексеевич. К чему нам обозы, фураж, холера в лагере? У нас есть эскадра «Катрин». И один вонючий подарок…

— Тиоацетон, надо же, запомнилось, — кивнул царь, пробуя слово на вкус. — Долетим до Ватикана к послезавтра. Зависнем над куполом Святого Петра. И гаркнем Папе Клименту: «Выползай, старый пес, время каяться».

Усмешка Петра вышла волчьей.

— Мы унизим их. Заставим ползать в пыли, как они заставляли нас веками. Весь мир можно взять за кадык, граф. Прямо сейчас. Одним сжатием пальцев.

Технически план был безупречен. Эскадра в сборе, уголь найдем, а пара бочек химии превратит Вечный город в бедлам за полчаса. Папа подпишет дарственную хоть на собственные кальсоны. Однако логистика — наука бессердечная.

— Исполнить можно, Государь, — я захлопнул журнал учета боеприпасов, оставив палец на закладке. — Только в трюмах шаром покати.

— Сколько? — коротко бросил он.

— Семь контейнеров «Благовония». Этого хватит, чтобы испортить аппетит жителям Трастевере. Для полноценного ужаса, как в Англии, мало. Придется переходить на зажигательные.

— Жечь Рим… — протянул Петр. — Картина была бы достойная кисти.

— Достойная, — согласился я. — Нерон обзавидовался бы. И последствия будут соответствующие, станем чудовищами, страшнее Антихриста. Против нас встанут все, даже покойники из могил вылезут. Хотя мы всегда были такими для них.

Петр отошел от иллюминатора и сел в кресло.

— Знаешь, граф… А ведь дело говоришь. И черт с ним, что объединятся. Объединенных