Инженер Петра Великого 15 - Виктор Гросов

У меня самого перехватило дыхание. Невозможно. Немыслимо. Но факт оставался фактом.

Мы взяли Царьград.

Не измором, не голодом, а дерзким ударом кортика прямо в сердце империи. Пришли с моря, откуда нас не ждали, и заставили историю плясать под нашу дудку.

— Ура!!! — многотысячный рев разорвал тишину садов, выплеснулся на улицы и покатился над проливом.

Победа.

Наша армия праздновала исполнение русской мечты — присоединение Царьграда.

Однако сюрпризы, как выяснилось, не закончились.

— Ваше Сиятельство! — ко мне подлетел запыхавшийся офицер. — Там человек.

— Кто?

— Европеец. Утверждает, что он посол и обладает неприкосновенностью.

Я прищурился. Посол? Сидит в осажденном дворце до последнего, когда даже султан пакует чемоданы? Любопытно.

— Веди, — кивнул я. — Поглядим на этого смельчака.

Бросив взгляд на Государя, я едва заметно усмехнулся. Мечта Петра сбылась, и наблюдать за этим было странно, почти сюрреалистично.

Топкапы агонизировал. Топот наших сапог звучал кощунственно в стенах, привыкших к шелесту бабуш и вкрадчивому шепоту евнухов. Сквозняк, гуляющий по пустым коридорам, лениво шевелил брошенные шелковые занавеси — единственное движение в остановившемся сердце империи.

Впереди, расстегнув мундир и сбив набок парик, размашисто шагал Алексей. На щеке царевича чернела полоса копоти, но держался он так, будто родился в этих покоях. Боевой азарт уступал место ледяной, хозяйской калькуляции.

— Здесь, — коротко бросил офицер-преображенец, указывая на массивные двери из черного дерева, инкрустированные перламутром. — «Золотая клетка». Покои для особо важных иноземцев.

Караульные рванули створки на себя.

В лицо ударил густой, почти осязаемый запах: смесь приторного розового масла и едкой гари.

Помещение тонуло в восточной неге — резные решетки, низкие диваны, барханы подушек, — однако меня интересовал не интерьер. В полумраке, у большой медной жаровни, суетилась фигура. Человек нервно, с какой-то крысиной поспешностью, скармливал огню свитки. Заметив нас, он замер, скомкав в кулаке последний лист.

Не турок.

Тончайшая шерсть сутаны, кажущаяся черной, но на свету отливающая благородным пурпуром. На седой голове — пилеолус. На груди — массивный золотой крест на цепи.

— Поздно, — констатировал я, направляясь к жаровне.

Прелат выпрямился. Старость не согнула его, а лишь закалила, наделив той властью, которой наливается со временем хорошее вино. Орлиный профиль, глубокие борозды морщин, взгляд, привыкший сверлить грешников насквозь.

— Pax vobiscum, — голос, поставленный под сводами соборов. — Мир вам.

— Странное приветствие для того, кто привез сюда войну, — ответил Алексей на безупречном французском. — Кто вы?

Кардинал медленно опустил руку, так и не решившись бросить бумагу в огонь. Он был умным игроком и понимал: партия сдана.

— Кардинал Винченцо Орсини. Легат Его Святейшества Папы Климента.

Подойдя вплотную, я вырвал недожженный документ из его сухощавых пальцев. Пробежал глазами. Латынь. Тяжелые печати. Размашистая подпись.

— Любопытно, — протянул я. — Грамота на предъявителя. Полномочия заключать союзы, распоряжаться казной Святого Престола…

Я вперил взгляд в кардинала:

— Что забыл князь Римской церкви в гареме повелителя правоверных? Приехали крестить султана?

Усмешка Орсини вышла тонкой, едва уловимой.

— Церковь заботится о пастве везде, граф. Даже в стане язычников.

— Оставьте проповеди для дураков, — Алексей шагнул к нему, ладонь привычно легла на эфес. — Вы здесь не ради душ.

Сапог царевича с хрустом врезался в пузатый кожаный кофр у стены. Слабый замок сдался мгновенно: крышка отлетела, и на персидский ковер хлынул золотой водопад. Дукаты, цехины, луидоры. Бюджет небольшой европейской войны, рассыпанный по полу.

— Плата за нашу кровь? — процедил Алексей, пиная блестящую груду. — Ватиканская подачка на удар в спину?

— Политика — это искусство возможного, юноша, — отозвался кардинал. В его тоне сквозило высокомерие тысячелетней институции, пережившей падение Рима и нашествия варваров. — Враг моего врага…

— … ваш друг, даже если он нехристь, — закончил я. — Папа благословил союз с мусульманами против схизматиков. Крестовый поход наоборот.

Алексей рассмеялся — зло, лающе.

— А ведь мы хотели передать послание Папе, Петр Алексеевич. Помните? Через Босфор.

— Помню, Ваше Высочество.

— Так вот он. В пурпуре.

Царевич медленно обошел кардинала кругом, разглядывая его как диковинного зверя.

— Надеялись отсидеться в тени, Ваше Высокопреосвященство? Тайны конклава, невидимая рука Рима… А теперь представьте, какой фурор вы произведете в Вене. Или в Париже. Живой, говорящий символ предательства христианского мира.

Лицо Орсини дрогнуло. Впервые маска дала трещину. Он не боялся смерти — мученичество ему бы даже подошло, став красивым финалом карьеры. Но он панически боялся позора. Публичного скандала, который расколет католический мир.

— Сан защищает меня, — сухо произнес он.

— Здесь нет дипломатии, — отрезал я. — Здесь война. И вы — не посол. Вы лазутчик с вражеской казной.

— Вы не посмеете… — в голосе кардинала прорезалась неуверенность.

— Мы взяли Царьград, — Алексей наклонился к самому лицу прелата, понизив голос до шепота. — Мы сожгли флот Владычицы морей. Неужели вы думаете, что нас остановит ваша сутана?

Он резко выпрямился и кивнул гвардейцам:

— Взять его! Головой отвечаете. Сдувать пылинки. Кормить с серебра, поить лучшим вином. Но глаз не спускать.

Солдаты, гремя амуницией, сомкнули кольцо. Орсини выпрямился, пытаясь сохранить остатки достоинства.

— Вы совершаете ошибку, — бросил он напоследок. — Рим не прощает унижений.

— Мы тоже, — ответил я.

Конвой вывел кардинала. Мы остались одни среди рассыпанного золота. За окнами сгущались сумерки, смешивая дым пожарищ с соленым ветром Босфора.

Я подошел к окну. Внизу, в бухте, над мачтами реяли Андреевские стяги. Немыслимое стало реальностью.

Мы захватили символ. И теперь у нас в руках был заложник.

— Что дальше, учитель? — спросил Алексей. В голосе — пьянящее, безграничное торжество.

Я посмотрел на него. Молодой хищник посреди разграбленного гнезда. Без короны, но уже император.

История была переписана — грубо, дерзко, железом и кровью. И чернила на последней странице этой главы еще не просохли.

Глава 27

С унылым постоянством дождь барабанил по стеклам Сент-Джеймсского дворца, тщетно пытаясь смыть с Лондона смрад гари и позора. Вонь въелась в камень, пропитала деревянные панели и обивку мебели. Просочилась она и в личные покои.

Оставшись одна после ухода служанок, Анна застыла перед туалетным столиком. Из глубины венецианского стекла на нее взирала больная старуха: одутловатое лицо, тяжелые мешки под