Инженер Петра Великого 15 - Виктор Гросов

Его палец, грубый, мозолистый, скользнул по карте вниз. В синеву Средиземного моря.

— Флот.

Я удивленно поднял бровь.

— Флот, Государь? У нас нет флота на Черном море. Только галерная флотилия в Азове, да струги. Они до Италии не дойдут. Мореходность не та, шторма…

— Дойдут, если их потащат, — усмехнулся Петр. Хищно, по-разбойничьи. — У нас есть «Нартовы».

— Буксиры?

— Они самые. Ты же сам говорил, инженер: пароход не зависит от ветра. Он прет как бык. Вот и запряжем быков.

Петр начал чертить пальцем маршрут, и я видел, как в его голове уже выстраивается картина десанта.

— Мы посадим гвардию на баржи. Прицепим их к «Нартовым». Возьмем «Бурлаков», пушки, припасы. И пойдем. Вдоль берега, каботажем. От порта к порту.

— Через Босфор? — уточнил я, чувствуя, как холодеет спина.

— Через Босфор и Дарданеллы. В Эгейское море, потом в Адриатику. И высадимся прямо у Папы под окнами. В Анконе или Равенне. Оттуда до Рима — два перехода.

План был безумным. Соединить речные буксиры и морской десант. Тащить баржи через два моря.

— «Нартовы» вооружены, — продолжал Петр, распаляясь. — Мы поставили на них пушки и твои ракеты. Это уже канонерки. Они любой галере бока намнут.

Алексей слушал отца, и в его глазах разгорался тот же огонь.

— Удар с моря… — пробормотал Наместник. — Они этого не ждут. Они думают, мы сухопутные. Рим будет беззащитен.

Я должен был это остановить. Или хотя бы предупредить.

— Государь, — сказал я твердо. — Есть нюанс. Маленький.

— Ну?

— Проливы. Босфор и Дарданеллы.

Я подошел к карте и обвел Константинополь.

— Это сердце Османской империи. Мы напугали их «Катринами», но они все еще хозяева проливов. Береговые батареи, флот, янычары.

Я посмотрел на Петра.

— Он не пропустит русский военный флот через свой двор. Это потеря лица. Это война. Если мы пойдем туда, турки ударят. Они перекроют пролив цепями, откроют огонь с фортов. Мы окажемся в ловушке. Узкий проход, сильное течение, огонь с двух берегов.

— Турки напуганы, — возразил Алексей. — Они видели, что мы сделали с их армией.

— Страх проходит, Ваше Высочество. А гордость остается. Султан не может позволить гяурам плавать у него под окнами. Это конец его власти. Он будет драться.

Я сделал паузу, чтобы мои слова дошли.

— Мы идем на Рим, но сначала придется брать Стамбул. Или прорываться с боем, теряя корабли и людей. Турки могут взбрыкнуть и взбрыкнут обязательно.

В шатре повисла тишина. Тяжелая, вязкая, как мед.

Я ждал, что Петр начнет ругаться, искать обходные пути, думать.

Но он молчал и смотрел на сына.

А Алексей смотрел на отца.

И в этот момент произошло нечто странное. Между ними словно натянулась невидимая нить. Я видел их лица. Похожие, несмотря на разницу в возрасте. Упрямые подбородки, горящие глаза, хищный разлет бровей.

Романовы.

Они понимали друг друга без слов. Им не нужно было обсуждать риски. Они видели цель. И препятствие в виде Османской империи вдруг перестало быть проблемой. Оно стало возможностью.

— Турки… — медленно протянул Петр, и уголки его губ поползли вверх в улыбке, от которой стало бы не по себе любому султану.

— Взбрыкнут… — эхом отозвался Алексей, и его улыбка была зеркальным отражением отцовской.

Они произнесли это почти одновременно, в один голос, слившийся в единый приговор старому миру:

— Ну и пусть.

Я смотрел на них, как смотрят на одержимых. Красивых, сильных, но абсолютно безумных в своей вере. Это был не политический расчет. Это был зов крови.

Византия. Царьград.

Мечта, о которую веками разбивали лбы русские князья. Священный город, ключ от двух морей, второй Рим, павший, чтобы уступить место Третьему.

Для меня, человека из двадцать первого века, Стамбул был туристическим хабом, городом базаров и кошек. Для них это была рана на теле православия. Незакрытый гештальт, как сказали бы в моем времени.

И сейчас, когда Европа лежала в руинах, когда Вена пала, а Лондон задыхался, они почувствовали вкус всемогущества. Они решили, что история больше не указ. Они сами пишут историю.

— Значит, Царьград? — спросил я тихо, уже зная ответ.

Петр повернулся ко мне. Его глаза сияли так, словно он уже видел крест над Святой Софией.

— А почему нет, граф?

Он шагнул к карте, накрыл ладонью проливы.

— Европа зализывает раны. Ей не до нас. Англичанка без флота, австрияк без армии. Кто нас остановит? Султан? После того, как его аскеры бежали от одной «Катрины»?

Петр хлопнул Алексея по плечу.

— Мы возьмем то, что принадлежит нам по праву. Мы вернем крест на купол. И Папе римскому привет передадим… по пути. Через Босфор.

Алексей улыбнулся. Широко, хищно.

— Форпост, — произнес он, пробуя слово на вкус. — Наша крепость в Средиземноморье. База флота. Торговые ворота. Мы запрем Черное море на замок. Оно станет нашим внутренним озером.

— Именно! — подхватил Петр.

Их несло. Азарт завоевателей, пьянящий сильнее вина. Они перекраивали карту мира, не вставая из-за походного стола.

Я смотрел на них и понимал, что спорить бесполезно.

В моем времени у России был Калининград. Осколок Пруссии, трофей страшной войны, ставший форпостом на Балтике. Эксклав, окруженный чужими землями, но наш.

Почему бы и нет?

Если мы смогли взять Вену, если мы смогли сжечь Портсмут, почему мы не можем взять Стамбул? Технически это возможно. Морально они готовы.

Конечно, это будет ад для снабженцев. Снабжать город через море, в окружении враждебной Турции… Но мы строим «Нартовы». Мы строим пароходы. Мы проложим морской мост.

— Ну что, инженер? — голос Петра вырвал меня из раздумий. — Сдрейфил? Или поможешь нам расколоть этот орешек?

Я вздохнул. Тяжело, обреченно, но с тайным восхищением перед их наглостью.

— Помогу, Государь. Куда я денусь.

Россия шла за своим главным историческим трофеем. И горе тому, кто встанет у нее на пути.

Глава 26

Зеркальная гладь Черного моря дарила нам отсрочку. Любая волна выше метра превратила бы эскадру в груду плавучих дров, но Посейдон, видимо, решил подыграть, с любопытством наблюдая за затеей безумных русских.

Вцепившись в леер флагманского «Ялика», я щурился от бьющего в глаза солнца. Чистый горизонт обманывал: за легкой утренней дымкой нас поджидала смерть.

Флотилия напоминала цыганский табор,