Инженер Петра Великого 15 - Виктор Гросов

Чего? Требую? Старик из ума выжил?

— Я требую немедленного отвода ваших войск за линию Карпат. Вы обязаны освободить всех пленных, включая принца Евгения. И принести публичные извинения. Только при выполнении этих условий мы согласимся не преследовать ваш арьергард при отступлении.

Взгляд Наместника не предвещал ничего хорошего, глаза сузились, превратившись в прицельные щели. Ситуация отдавала клиническим идиотизмом: проиграв войну, оставив армию гнить в смоленских полях и позволив императору сбежать, они продолжали играть в величие. Город в плотном кольце, на прицеле сотен ракет, а этот напыщенный реликт требует капитуляции? Австрийская элита застряла в прошлом, где войны велись по джентльменским правилам, а титулы весили больше шрапнели. Они полагали, что перед ними варвары, которых можно припугнуть блеском орденов.

Они не понимали главного: эпоха сменилась. Перед ними сидели инженеры новой реальности, для которых Вена — не священный град, а укрепленный район с конкретными координатами.

— Иначе что? — тихо уточнил Алексей.

— Иначе Европа вам этого не простит, — отчеканил Штаремберг. — Если хоть один снаряд упадет на Вену… Весь цивилизованный мир встанет против вас. Это будет война на уничтожение.

Алексей медленно поднялся, возвышаясь над австрийцем на голову. Шире в плечах и моложе на полвека, он подавлял графа физически.

— Граф, — в голосе царевича было явно что-то недоброе. — Вы, кажется, забылись.

Он сузил глаза.

— Ваших резервов не существует. Баварцы разбежались, саксонцы сидят по домам, молясь, чтобы мы не пришли к ним, Италия молчит. Вы одни. Мои лазутчики уже по всей округе. И представляете, ни одного врага не нашли.

Штаремберг побледнел, губы сжались в нитку, однако отступать он не собирался.

— Вы не посмеете. Вена — это…

— Вена — это цель, — оборвал я его, указывая пальцем на ее местоположение.

Мы переглянулись с Алексеем. В его глазах читалось то же, что чувствовал я: усталость, раздражение и понимание бесполезности дипломатии. С такими людьми договариваться нельзя — вежливость они принимают за слабость. Единственный язык, доступный их пониманию, — язык силы, горящих крыш и рушащихся стен.

Думают, мы испугаемся «общественного мнения» или благоговейно замрем перед архитектурой? Ошибка. Мы здесь не на экскурсии. Да и давно уже сменилась парадигма этого нового рода Романовых. Они уже другие.

Едва заметный жест Наместника поставил точку.

— Мы услышали вас, граф, — холодно произнес Алексей. — Ваша позиция ясна. Вы отвергли разумное предложение. Что ж.

Он повернулся к адъютанту, застывшему у входа с открытым ртом.

— Капитан! Передайте мой приказ…

Штаремберг дернулся.

— Что вы делаете?

— То, что следовало сделать три дня назад, — отрезал Алексей. — Я ждал, надеясь на ваше благоразумие. Вы ответили угрозами. Теперь слушайте музыку войны.

— «Горынычи» — к бою, — команда Алексея. — Полный залп. Цель — цитадель и казармы. Снести.

— Вы варвары! — выдохнул австриец. — Вы звери!

— Мы инженеры, граф, — парировал я, подходя к выходу и откидывая полог. — И мы привыкли решать задачи эффективно.

Жестом я указал ему на выход.

— Прошу вас. Наслаждайтесь видом. Это последний раз, когда вы видите свои бастионы целыми.

Пошатываясь, Штаремберг вышел наружу. Мы встали рядом на пригорке.

Залитая теплым вечерним светом Вена. Перед нами лежал красивый город.

Над нашими позициями с шипением взвилась в тихое небо красная ракета.

Сигнал.

Происходящее меньше всего походило на благородную артиллерийскую дуэль, напоминая скорее техногенную катастрофу или гнев Божий, поставленный на поток. Сотни ракет, оставляя дымные шлейфы, с зубодробительным визгом срывались с направляющих, чтобы вонзиться в город площадными ударами.

Работа по квадратам.

Считавшиеся веками неприступными стены цитадели мгновенно исчезли в облаках пыли и кирпичного крошева. Боеголовки перемалывали фортификацию в щебень, а взрывы сливались в непрерывный, давящий на диафрагму гул, от которого дрожала земля.

Следом начался настоящий ад.

Разверзлись люки дирижаблей, высыпая «Дыхание». На территории арсенала и казарм расцвели букеты нестерпимо яркого белого пламени. Крыши вспыхивали, как бумажные, а огонь ревел, пожирая все на своем пути.

В бинокль было отчетливо видно, как падает кровля главного цейхгауза и взлетает на воздух пороховой погреб, выбрасывая столб пламени высотой с колокольню Святого Стефана. Вот такая демонстрация грубой, индустриальной силы.

— Mein Gott… — прохрипел Штаремберг.

Пальцы старого графа вцепились в эфес шпаги. Не отрывая взгляда от города, он видел, как в пепел обращается его мир, где крепости брали измором, а рыцари соблюдали кодекс чести.

Здесь правил не существовало. Бал правила математика уничтожения.

Город охватило сумасшествие. Мечущиеся фигурки на стенах, брошенные посты, хаос — оптика позволяла рассмотреть детали трагедии. Огненный фронт, подгоняемый ветром, полз к жилым кварталам.

— Хватит! — Штаремберг резко развернулся к Наместнику, срываясь на крик. — Остановите это безумие! Вы сожжете…

— Я предлагал вам выход, граф, — Алексей наблюдал за разрастающимся пожаром с мрачным спокойствием, которое нарушала пульсирующая жилка на виске. Ему тоже было не по себе, но маска железного полководца приросла намертво. — Вы предпочли гордость.

— Мы сдаемся! — взвыл австриец, перекрывая грохот канонады. — Слышите? Вена сдается! Прекратите огонь!

Медленно, словно нехотя, Алексей перевел на него тяжелый взгляд:

— Я не вижу белого флага. Зато отлично слышу свои пушки.

Жестоко. Цинично. Слова в политике ничего не стоят — требовался символ. Знак полной, безоговорочной капитуляции.

Граф трясущимися руками схватил шейный платок и поднял над головой.

Эдакое знамя капитуляции старой Европы.

— Прекратить огонь! — раздался голос Алексея.

Над лагерем пронесся резкий сигнал трубы.

Грохот ушел, слышались едва различимые крики. Дым медленно рассеивался, открывая вид на израненную, дымящуюся Вену. Мы сломали её щит и переломили хребет её воле.

Опустив голову, Штаремберг замер изваянием скорби.

Выдохнув, Алексей опустил плечи. Торжества в его позе не наблюдалось. Наши взгляды встретились. Едва заметная усмешка с моей стороны, пожатие плечами — с его.

Безмолвный диалог:

«Стоило оно того? Ломать комедию, жечь, угрожать?»

«Вежливость города берет, а невежливость рушит стены».

«Прагматизм. Двадцать минут страха сэкономили месяцы осады и тысячи жизней».

Вопрос решился блицкригом. Жестоко? Возможно. Но гуманизм — понятие из другого века, а у нас здесь война.

Подойдя к австрийцу, Алексей тихо произнес:

— Ваша шпага, граф.

Медленно отстегнув перевязь, Штаремберг протянул оружие эфесом вперед. Его руки уже не дрожали.

— Вы победили, — голос старика. — Но Бог вам судья.

— Бог судит на небесах, — ответил