Счастье - Роман Анатольевич Канушкин

– Значит, это ты был тогда с ней?

Он пожал плечами:

– Не самое впечатляющее воспоминание.

Я снова качнулся в его сторону, но с меньшей амплитудой.

– Тс-с, спокойно, – повторно предупредил он. – На сей раз цена упрямства может быть страшной… Самые соблазнительные женщины в мире многое бы отдали, чтобы оказаться со мной в одной постели. Но мы, видишь ли, однолюбы. – Он посмотрел на Мириам с восхищением.

Безумная старуха дернула головой, пытаясь поднять на него ласковый взгляд.

– Хоть и придерживаемся более широких взглядов… Твою жизнь испортил не я, а твоя собственная ревность. Пусть тебя хотя бы успокаивает то… – Он весело хмыкнул, указав мне на грудь пальцем, где только что мерещился хищный коготь. – Что ей было очень хорошо, твоей юной подружке. Так, как больше не было никогда в жизни. Может, именно поэтому, из-за стыда и злости на себя она и попыталась меня отравить? Признайся, уже успел подумать об этом? А-а-а?! Но ничего, еще успеешь… Спокойнее, шучу я!

Своей невозмутимостью и насмешками мерзавец провоцировал меня, будто что-то чувствовал; что-то смутное и непонятное, невзирая на всю браваду, беспокоило его, и он пытался нащупать почву для своих подозрений, но я уже больше не мог позволить себе такой роскоши, как необдуманный гнев. Может, он был не так уж и неправ насчет моего искусства прятаться, только не учитывал того, что эта штука может быть обоюдоострой.

– Зачем? – хрипло произнес я. – Кому ты мстил?

– Вовсе нет, – тут же откликнулся он. Снова посмотрел в окно и вздохнул с сожалением. – Боюсь, ты прав: ритуалы действительно очень важны для нас. Требование крови, требование девственности, да много чего, в чем мы не можем отказать. Да вот даже в твой дом прийти без приглашения не можем. Мне нужен был ты! Но упрямая девчонка вызвала меня сама. И потребовала принять ее девственность в обмен на тебя.

3

На какое-то мгновение тень действительно накрыла мой рассудок, попытавшись высушить внутри меня все, что еще оставалось живым. Тень кометы, давно разрушившей мой мир. Я как смог создал из обломков новый, но вот теперь и его хотели отнять. Но я всё равно ничего не понимал: наш план с Людой Штейнберг ведь был совершенно другим. План двух подростков, как противостоять худшему, что есть в мире взрослых.

Почему? Зачем она так поступила, решившись на отчаянный трагичный шаг, разрушивший нашу юность? Что мы сделали не так?! Были слишком счастливы или слишком влюблены? Я всё прекрасно знаю: никогда мы настолько не уязвимы, как в тот момент, когда счастливы. Счастье – заряженный револьвер, приставленный к виску. И это даже не русская рулетка, где в барабане есть хотя бы холостые, здесь за одним с неизбежностью следует другое. Но два подростка как могли пытались противостоять этой гнилой мудрости из усталого мира взрослых, этому трусливому признанию вечного поражения. Почему она решила действовать самостоятельно? Даже не предупредив меня?! Все же должно было быть совсем по-другому. Перестала доверять, решила, что испугаюсь?!

(Дурная кровь для них – яд. Это будет похоже на смерть.)

– Почему? – Я вновь услышал собственный голос – опять, как треть века назад, размышлял вслух. – Всё же должно было быть по-другому.

– Именно, – согласно кивнул Леопольд, видимо, все мои реплики решил трактовать на свой лад. Он всё больше становился похож на Григорова, такого, каким я его видел той осенью, еще немного – и предстанет прямо роковым красавцем из старого киноводевиля. – Цена упрямства… А может, твоя первая любовь была не столь уж непорочной? Ты ведь думал об этом, и не раз.

– Не-е-т, – проговорил я тяжело.

– Сейчас-то чего прятаться? Ей нравились взрослые мужчины. Гормоны играли, и вот у ее мамы, Мутер, поверхностно порхающей по жизни, появляется любовник, перед которым сложной девочке трудно устоять. Коллизия, а? И твои одноклассники так считали, да много кто! Я был в твоих снах, обжигающих ревностью, и многое видел. – Он ухмыльнулся и беспечно махнул рукой. – Ла-адно, старая история.

– Ничего ты не знаешь.

– Возможно. Но вот что скажу: думаю, ты-то знал всё с самого начала. Ответы и подсказки были рассыпаны перед глазами. Даже твои родители знали. Говорю же, много кто! Достаточно было расспросить кое-кого с пристрастием. Ты догадывался, с кем была твоя подружка.

– Неправда!

– Только выдумал другую причину, предпочитая спрятаться в психоз.

Он пытался, словно розгами, хлестать меня своими словами, бил прямо по лицу – розгами, пропитанными кровью моего сердца, у которого когда-то отрезали половину. И знал, на что нажимать. Прошлое придавило меня к земле, обрушилось, расплющило в лепешку. Воспоминания вырвались и кромсали, разрывая мою плоть, и все запечатанные тайные двери рухнули. Я вспомнил, как шипели мои родители, пока я болел, и о чем шушукались

(шприц…

она испорченная…

подлый педофил…),

как ругались, беспощадно, остервенело, не стесняясь меня, и как внезапно охладели к моей первой собаке, щенку, приобретенному у Григоровых; я вспомнил слова одной из рапунцелей, Кати Беловой, о том, «как чокнутая могла пройти мимо такого красавца?». Я много о чем вспомнил, всё самое плохое в моей жизни, что было очень давно и о чем давно пора забыть, обиды на людей, которых давно нет, – он знал, на что нажимать, чтобы поднять всю эту муть и добиться моего смятения. И всё это было неправдой.

– Нет! – сказал я. – Вранье! Мы были просто дети и справлялись как могли.

– Ну-у, может быть. – Он снисходительно поморщился.

– А ты отнял нас друг у друга. – Я всё еще, как треть века назад, размышлял вслух.

– Вините свое упрямство. – Леопольд Григоров равнодушно отвернулся, подошел к Мириам и ласково погладил ее.

Та дернула головой и прошептала:

– Ты наш мальчик.

– Был когда-то. – Григоров пожал плечами, одарив меня пренебрежительным взглядом. – Всё еще может, если перестанет упрямиться. Хотя это уже неважно, милая. Контракт очень скоро истечет. Вот в эти самые минуты.

Я смотрел на них обоих: сегодня утром, на восходе, когда второй раз в жизни отправился за дурной кровью, я всё еще не верил в реальность происходящего, не верил, что всё это наяву. И даже готов был допустить в свою жизнь «шарики за ролики» или, скажем, внезапную белую горячку из-за своей завязки со спиртным, с бухлом, «Талискером», пастисом и водочкой для сосудиков, допустить что угодно, но только не эту детскую магию. И даже когда обнаружил по ту сторону перекрестка самых дорогих в моей жизни людей, всё еще готов был сослаться на видения отравленного мозга.

Я увидел свою дочь Лизу