Счастье - Роман Анатольевич Канушкин

– возможно, это было лишь намерение, – среди гудящих толп Совершенных рядом с Мириам и Григоровым, и Мэри, которой была уготована судьба лишь скульптуры в саду дервишей. Лиза то ли спала и видела тот же страшный сон, то ли находилась в прострации, но мне удалось без труда забрать ее и вывести к Источнику, и никто не смог мне помешать; скорее всего, гудящие толпы даже не обнаружили пропажи. И я снова увидел Стражей, увидел Ворону, которая, как и в первый раз, улыбнулась мне. Я знал, что оставляю Лизу в безопасности, и дальше этот сон, галлюциноз или фантастическая реальность продолжилась уже без меня. Я вернулся на свою сторону. Вместе с дурной кровью. Но всё еще не мог поверить в реальность происходящего. И еще кое-что произошло: я ощутил давно забытое присутствие, даже не сразу распознал, что это. Я почувствовал запахи, давно исчезнувшие из моей жизни, но, оказывается, оставшиеся в сокровенном моих снов, полноценное чувство радости и смех, которого не забыть. Это был ее смех и ее запахи, Люды Штейнберг, словно я опять, как и треть века назад, находился под ее защитой или под защитой нашей детской магии. Наверное, без нее, без моей первой любви, путь на другую сторону перекрестка был просто невозможен, это существовало так и не иначе.

«Что за письмо ты оставила мне в темноте? – мелькнуло в моей голове. – Там, где, как Рита думала, умирает любовь». Я знал, что мне делать, хоть всё еще не верил до конца, не готов был положиться на достоверность своего восприятия. Даже когда обнаружил пакетик с дурной кровью в руках моей непреклонной Мэри, всё еще плавал в сомнениях.

– Что, всё еще не можешь решить, существую ли я на самом деле, или перед тобой комплекс твоих собственных пороков? – Григоров насмешливо покивал.

Я молчал. С эмпатией у него был порядок, своим звериным чутьем он уловил мое смятение, но выводы, к счастью, опять сделал неверные. Возможно, подвело самодовольство – Люда же говорила, что они не всесильны. Я знал, что мне делать, и сегодня на восходе, и сейчас, хоть и не догадывался о существовании контракта. Все эти девять дней, с того момента, как в мой дом принесли щенка, а в моей жизни вновь, треть века спустя, появилась Люда Штейнберг и потребовала звать Стражей, я, наверное, понимал, что происходит. Не верил и знал одновременно. Не спрашивайте, как такое возможно: глаза боятся, а руки делают – это, наверное, про меня. Рита Старостина права безусловно: неопределившаяся, чокнутая и ранимый мажорик – ребята с тем еще прибабахом. Только пришла мне пора перестать бояться и перестать прятаться.

– Подростком ты мне нравился больше, – с сожалением произнес Григоров и ухмыльнулся. Правда, на сей раз ухмылка вышла настороженной.

Я всё еще смотрел на них обоих: теперь стало ясно, почему я был препятствием и почему они тянули время. Только ведь и я тянул время. Но всё же начать дальше говорить оказалось очень сложно, губы словно слиплись.

– Раз уж речь зашла о старых историях, – наконец произнес я, – все-таки что там такого с моей кровью? Всё хотел спросить, да вот не у кого было.

– Ты уже больше не поймешь. – Григоров вздохнул; впервые сожаление, промелькнувшее в его словах, показалось искренним. – Хотя когда-то мог. Скажем так: способность творить. Была.

– Вот как? И куда же я ее дел?

– Растратил на заменители счастья. – Он насмешливо обвел руками мой дом. – Сам же сказал. Не беспокойся, это неуничтожимо. Кое-что ты передал своей дочери.

Я молчал. Лишь легонько надавил на то, что прятал в кармане. Мириам вздрогнула. Григоров тревожно поморщился, как-то странно повел носом и одарил меня подозрительным, настороженным взглядом. Но я нажал на поршень шприца совсем чуть-чуть, и на конце иглы выступила лишь крохотная капелька дурной крови. Вот и пригодился мой тайник, мой упрятанный холодильничек для льда, «Талискера» и водочки для сосудиков. Я вряд ли смогу помочь себе, но меня сейчас это совершенно не беспокоило, волновала лишь судьба Лизы. И судьба Мэри.

На какое-то мгновение мне показалось, что Григоров опять впал в прострацию, я пристально смотрел на него. Он склонил голову набок, но колючая пронзительность наконец ушла из его взгляда.

– Ну и скажи, стоило это того? – вроде бы беспечно поинтересовался он.

– Что?

– Алкоголик. Жена, которая тебя не любит. Дочь, которую ты скоро потеряешь, если только она не захочет взять тебя с собой. Хотя вряд ли, думаю, совсем скоро ты станешь ей неинтересен.

– Это жизнь. Посмотрим, как будет.

– О-о-о, поверь, это пустые надежды. Когда обретают свой подлинный дом, биология и все связанные с ней старые привязанности обычно утрачивают значение, потому что фиктивны, просто мираж. Исключения крайне редки.

– Всё же посмотрим, – сказал я.

Он улыбнулся:

– Но столь же нелепа и ваша семья. С чего ты взял, что эти двое, кого ты полагаешь родителями, тебе действительно близки? Иногда ведь совершенно незнакомые люди оказываются намного ближе. Случайность? Ой ли?! Нелепо. Потому что всю свою историю вы ищете свой подлинный дом. Где-то в прошлом, как правило. Но нет в него путей. Ищете и не находите. А он совсем рядом. Подлинный, потому что затрагивает саму суть твоей природы. Ты мог стать свободным, а не вот это вот всё! С Лизой так поступить я тебе не позволю. – Григоров поморщился, ткнул в меня указательным пальцем. – Хочешь правду? – поинтересовался он. – Беспощадную, как любая правда? Только что вылупившиеся утята, к примеру, бегут за любым движущимся предметом, который увидят первым. Резиновым мячиком, детской игрушкой, полагая их своей матерью. Любимой мамой, которой может стать всё что угодно, рандомное. Беспощадный биологический механизм, лишающий свободы. Согласись, замечательная семья: утята и розовый пони на колесиках. Сплошное семейное счастье.

– Интересуешься научно-популярным контентом? – спросил я.

Григоров дернул подбородком и вдруг резко обернулся к нашей входной двери, которую Мэри с Лизой не закрыли за собой, и еще один болезненный спазм прошел по его лицу. Что-то тревожное там, снаружи, притягивало его взгляд, и он не мог определить что. Потом он опять посмотрел в окно и опять не увидел птиц. Мой большой палец лег сверху на поршень шприца. Но мне еще нужно было время, еще немного времени.

– Вороны Кузьминского парка надежно стерегут границы, – произнес я очень осторожно и чуть слышно, словно действовал на ощупь. Но мое внутреннее напряжение достигло максимума.

– Что?

– Ты сказал, что даже вас не допускают к Источнику. – Я смотрел прямо на него, теперь говорил нормальным голосом, сделал еще один маленький шаг. – Кто