Цвет из иных времен - Майкл Ши

Хакла: они же говорят, причем не прозой, а стихами, настоящими стансами. Разве мы сами не были свидетелями того, как он одним изгибом большого пальца левой руки умудрялся выразить больше, чем иной стихотворец целой эпической поэмой?

И вот, получая нищенскую пенсию от того самого города, где его искусство некогда обсуждали и превозносили за пиршественными столами сильных мира сего, и где теперь ему, умирающему от ядовитой пыли, набившейся в его легкие в каменоломнях, было не по средствам провести свои последние дни, униженный Хакл страстно, но безнадежно мечтал лишь об одном – сотворить шедевр, огромный каменный кулак, занесенный над распростертым под ним городом, чтобы кулак обрушился на него и стер в порошок.

Иногда Хакл вдруг заговаривал о своем замысле вслух, что всегда чрезвычайно огорчало его смерть. Отвернув от него свое ссохшееся, изголодавшееся личико – обычно преисполненное сочувствия, – она мягко намекала ему на необходимость смирения.

– Ах, дорогой мой Хакл! Ты ведь, конечно, знаешь, что у многих моих коллег есть клиенты по эту сторону реки, среди пенсионеров-Статуариев. В конце концов, все несчастья чем-то похожи.

Однако фактически Хакл уже не держал зла на свой город. Он скорее в шутку воображал падение огромного кулака; он был бы доволен, доведись ему просто изваять эту колоссальную декларацию своего презрения к продажности, поверхностности и безнравственности своих сограждан, особенно богатейших из них. А тратить силы на ненависть к чему-то столь расплывчатому и неопределенному, как этот балаган, именуемый Культурным Рынком? Нет уж, увольте. Общественная мошна и раньше во всю ширь раскрывалась для отдельных удачливых артистов и наглухо затягивалась для других, с этим ничего не поделаешь. Если на то пошло, то у него куда больше оснований сердиться на собственную Гильдию. Раз уж даже в Граббе, где скульптура столь долго находилась на особом положении, благородное ремесло камнерезов отступило перед натиском иных искусств и оказалось забытым и никому не нужным, то чья это, спрашивается, вина, как не самих Статуариев? В неутолимом стремлении к немедленным барышам Гильдия одной рукой энергично воспроизводила все, что хорошо продавалось, а другой неустанно лишала права голоса, отталкивала и душила тех радикалов от искусства, которые одни могли вдохнуть в него новую жизнь. Так стоит ли удивляться, что музыка, высокая кухня и даже литература теперь заняты прославлением исключительно богатеев – и их кошельков? Было время, когда Гильдия регулярно создавала все новые и новые статуи, повышая численность мраморного народонаселения, которое обретало места жительства в садах и парковых гротах богатых усадеб, в монастырях – ламаистских и иных – на вершинах холмов, в общественных молельнях и парках. Но наступил день, когда рынок, наконец, насытился.

И тогда по Тамблу, искусно лавируя между стремнинами, поплыли торговые суда с каменными изгнанниками, обреченными на дешевую распродажу в иных местах, где их история была неведома, а сами они казались диковинами. Вот когда Статуарии получили, наконец, то, к чему, можно сказать, упорно шли долгие годы!

Однако и на Гильдию Хакл если еще злился, то не так, как прежде. Скорее, угрызения совести просыпались в нем каждый раз, когда он вспоминал о том пыле, с которым директора Гильдии лоббировали в городском совете субсидии на открытие новой пеллуситовой каменоломни. С какой жадностью, как собаки на кость, набросились они на изобильное месторождение этого светлого, легкого в обработке камня! И почти все потом поплатились за свою жадность больными легкими и ранней смертью – таковы оказались побочные эффекты от использования нового материала. А разве не все человеческие начинания ждет подобный исход? Любое из них, рано или поздно, становится не тем, чем видели его основатели, наносит себе непоправимый ущерб и ввергается в энтропию. Вспомнить хотя бы фиаско, постигшее Гильдию напоследок, когда она ухнула все свои долговременные накопления в западных кровавых устриц, а те взяли да и пошли ко дну без единого всплеска, вместе со всеми денежками. После того случая Хаклу и его товарищам в заречных трущобах пришлось затянуть пояса, ведь пенсии, которую они получали теперь от Гильдии, хватало лишь на одну порцию еды в день. Да, в чем в чем, а в иронии судьбе не откажешь! Ведь Гильдия со всеми ее членами – это всего лишь люди, а люди, как известно, глупы.

И вот однажды вечером, когда они со смертью сидели бок о бок на крылечке и любовались холмистым профилем Грабба, подсвеченным предзакатным солнцем, и смерть мягко укоряла своего клиента за его обычные разглагольствования, Хакл вдруг махнул рукой так, словно намеревался сделать то же самое и в переносном смысле слова.

– Уймись, подруга. Кому, как не тебе, знать, что для меня все эти разговоры о городе и Статуариуме не больше, чем игра. Кулак – да, его бы я хотел изваять. Работе над ним я предался бы со страстью, точно оргии, в нем я воплотил бы мое прощальное суждение о человеке и его мире, и пусть бы оно висело над ним, подобно каре небесной! Но разве путь всякого человека в этом мире не есть одинокая тропа, полная препятствий, пропастей и ловушек? Так что суть игры испокон веков сводилась к тому, чтобы обмануть твой мир и остаться в моем если не телом, то хотя бы отлично выполненной работой, благим поступком. Твои коллеги наверняка ведь рассказывали тебе о том, как плачутся и сетуют иные мои бывшие коллеги. «О, если бы один негодяй не навредил мне тогда, если бы судьба не подставила мне ножку, быть бы мне сегодня здоровым, счастливым и богатым!» Как это по-детски, правда? Что толку кричать «так нечестно» и жаловаться, что тебя надули? Куда лучше раз и навсегда принять на себя ответственность за свою жизнь. Тогда не надо тратить силы на поиски виноватых, а можно сосредоточиться на действии.

Смерть слушала его внимательно, уперев локти в острые, узловатые колени. Ее глаза в глубине залитых черными тенями глазниц то и дело вспыхивали, точно в такт каким-то мыслям. Хотя она внимала речам Хакла вежливо, казалось все же, что ее интересуют не столько его слова, сколько их подтекст, явно идущий вразрез со смыслом. Рассеянно она поскребла скрюченным пальцем у себя в ухе и достала из его огрызка извивающегося могильного червя, которого, даже не взглянув на него, щелчком отправила куда подальше.

– Вот теперь, мой дорогой Хакл, я снова узнаю в тебе того прекрасного человека, которым ты был всегда, хотя культивировать в себе готовность к действию, позволь тебе заметить, не самое подходящее занятие для твоего… э-э… настоящего положения.