Цвет из иных времен - Майкл Ши

Долго еще она лежала на крышке. Я тем временем перетащил свое золото подальше от ее глаз. Наконец она снова встала на ноги. Повернувшись лицом к северу, выбросила вперед руку, и над грудами багажа вокруг тут же завыл ветер. Он смел все – сундуки и корыта, тюки и ящики – подхватил, закружил и, легко подталкивая сзади, погнал по дороге прочь, словно ворох сухих листьев. Незнакомка оглянулась на тот единственный сундучок, который не подчинился ветру, потом перевела взгляд на меня.

– Он запер от меня мою собственную дверь, – сказала она. – Он обхитрил свою смерть, оставил ее на улице, а сам ускользнул черным ходом. Вот ведь жалкая, упрямая душонка. – Безутешность в голосе незнакомки глубиной могла сравниться лишь с бездонным отчаянием в черных провалах ее глаз. Однако это было не единственное их выражение. Она была впечатлена. Я это видел. И потому решился.

– Ваша светлость. Послушайте, ваша светлость. Подарите мне немного удачи. Не дайте тому, кто снова нанес вам поражение, перещеголять вас в героизме, проявите героическое свободомыслие и вы.

Она долго глядела на меня, поглаживая подбородок.

– Ладно, – тихо сказала она. – Я подарю тебе удачу. Она будет заключена вот здесь, под запертой крышкой этого сундука, за которой спрятался от меня твой раб. Дня не будет проходить, чтобы ты не подносил ухо к ее замочной скважине. За ней ты не услышишь ничего, кроме тишины или непонятных звуков. Но однажды тебе выпадет удача: там раздастся голос, который скажет тебе, что назавтра за тобой приду я.

– То есть моя удача будет состоять в однодневном упреждении?

– Именно.

– Премного благодарен, – твердо сказал я. На самом деле я был разочарован, но не хотел показаться капризным. В конце концов, большинству не выпадает и такого счастья.

Я провожал ее глазами, пока она удалялась следом за своим самоходным багажом, уменьшаясь с каждым шагом, но даже став точкой на фоне ландшафта, ее фигура сохранила такую густую и непроницаемую черноту, что казалась прорехой в ткани мироздания, в которую и небо, и пологие холмы с вьющейся между ними лентой дороги могли бы утечь в один миг. Когда же она скрылась за горизонтом, я взвалил сундук на тележку и пустился в обратный путь.

Долгие годы я таскаю с собой эту поклажу, и она докучает мне едва ли не больше, чем когда-то старик.

Потому что теперь уже она держит меня в рабстве. Каждое утро, и в будни, и в праздники, я обречен присаживаться у сундука на корточки и, приложив к его замочной скважине ухо, слушать, не раздастся ли голос внутри. И я ни разу не изменил этому обыкновению, хотя сам давно уже научился осыпать проклятиями короткий и бессмысленный миг предвестия, заключенный для меня в этом сундуке. Деньги, полученные за старика, я пустил в рост и живу, припеваючи, на проценты, и моя жизнь была бы совсем хороша, если бы не этот довесок бесполезного знания, который портит и отравляет ее.

Я давно бы швырнул этот опротивевший сундук со скалы в море, но… что-то удерживает мою руку. Ибо, хотя обещанное мне предупреждение еще не прозвучало, не было также случая, чтобы я, приложив ухо к сундуку, застал внутри полную тишину.

Похоже, что старик, удирая, в спешке позабыл затворить за собой какую-то внутреннюю дверь, и она так и стоит приоткрытой. И вот из этой-то двери вытекает в могильную полость сундука тоненький ручеек… звука, который эхом отдается от ее стенок. Видно, старик, миновав эту дверь, попал в какие-то Иные Края, а до меня теперь доносятся обрывки тамошней жизни – слабые, прерывистые крики, как будто где-то далеко вопит огромная толпа, чей голос приглушен расстоянием… удары волны о камень… один голос, невыразимо прекрасный, поет, а множество других тихо плачут… а вот – несколько голосов, они болтают, и я почти могу разобрать слова их беседы.

Время от времени, чаще ночью, а иногда и днем, моя рука вскидывается, но хватает лишь воздух. Это значит, что я снова вижу костлявые пальцы старика в тот миг, когда они выхватили связку ключей у Смерти. До чего же проворной и цепкой оказалась рука этого старца!

Будет ли и моя столь же ловкой, когда наступит мой черед?

Взбучка

(перевод Натальи Масловой)

I

Весной пятьдесят первого года жизни Хакл Младший почти каждый день встречал свою смерть. Это была Смерть-от-Болезни, и, как почти все смерти такого рода, она была особой общительной и любила свести знакомство с клиентом заранее. Вдвоем они частенько сиживали в сумерках на покосившемся крыльце хаклова домишка и тихо беседовали или, забыв о разговоре, предавались созерцанию Грабба, города, раскинувшегося на холмах по ту сторону реки Тамбл.

Хакл глядел на Грабб с горьким стоицизмом, разражаясь бранью в его адрес не чаще, чем на него нападал очередной приступ кашля. Но сначала – то есть каждый раз, закашливаясь, – он бросал вопросительный взгляд на свою смерть, а та только тихо качала головой – до сих пор, по крайней мере. Покончив с этим трудным и болезненным делом и сплюнув очередной пропитанный инфекцией сгусток, он потрясал кулаком в направлении Грабба и тихо, чтобы не напрягать чересчур легкие, ворчал:

– Да постигнет тебя кара, о, Грабб, продажнейший из городов! Кулак да обрушится на тебя, изменник!

Смерть, которая была в курсе его фантазий, прекрасно понимала намек. Преуспевающие центральные районы Грабба, эта группа холмов, утыканных мраморными постройками, словно массажная щетка – гвоздиками, лежали прямо под скалой: высокая и дикая, она взметнулась над цепью приречных холмов, будто рука, занесенная для удара. В трущобах по ту сторону реки, где ныне обитал Хакл, о ней уже давно говорили так: «Если бы мольбы бедняков могли двигать горы, Кулак еще сто лет назад раздробил бы Холм Набобов». Так вот, Хакл в последние годы мечтал о том, чтобы претворить эти слова в дело.

Прежде чем фортуна ему изменила, Хакл входил в гильдию Статуариев, где был Мастером, а его самой сильной стороной и особенной любовью было ваяние рук. Простые ремесленники из их цеха, сидя с коллегами за стаканчиком вина в трапезной Центрального Статуариума, бывало, говорили о нем так:

– Вот взять хотя бы Хакла, друзья, – какие он режет тела, этот Хакл, да благословит господь его душу: выразительные, красноречивые, – не тела, а сущие языки. А руки – руки работы