Цвет из иных времен - Майкл Ши

Однако твоя отвага, несомненно, делает тебе честь, как и твоя готовность принять на себя ответственность. И все же, вопреки всем твоим заверениям, я чувствую, что в тебе живет еще неутоленный гнев, горит непогасший огонь мщения. В глубине души ты возлагаешь вину на кого-то другого.

– Да, ты права. Но я не делаю из этого тайны. Разве я никогда не рассказывал тебе о Хаффкраффе?

– Он был спонсором твоей Гильдии.

– Не только. В первые десять лет моей учебы он был моим наставником и руководителем. О, блестящий, вечно довольный собой Хаффкрафф! Как же ты предавал меня, неделю за неделей, месяц за месяцем моего такого долгого, но необходимого раннего пути!

– Да, я, кажется, замечала, что ты испытываешь некоторую неприязнь к этому человеку. Но ты никогда не говоришь о нем прямо, только вскользь, да и то очень коротко.

– Разве я недостаточно сказал, сознавшись, что он был моим учителем? Что, как ты думаешь, помешало мне впоследствии превзойти Гильдию? Отчего я прожил свою жизнь, прикованный к ней и к Граббу, точно раб к галере? Очевидно, из-за того, что мой талант оказался с изъяном: я не умел собрать воедино данные мне от природы силы, раскрыть их, сосредоточить на достижении чего-то долговечного. Разве вокруг не было иных стран и городов, или моему искусству не хватало смелости и энергии, чтобы рискнуть попробовать себя в иных местах? Почему было не уйти свободным ваятелем в один из портов юга, или не развернуть частную практику в качестве магуса лапидариуса в какой-нибудь из столиц Варварской Лиги, где любой человек, обладающий теоретическими знаниями и не стесняющийся их применять, может испробовать свои силы в чем угодно и добиться результата?

– Мой друг, как я погляжу, ты и сам не чужд заблуждению, которое порицал всего несколько минут назад. Теперь ты кричишь «Нечестная игра!» и жалуешься, что тебя обманули.

Но Хакл лишь упрямо мотнул головой.

– Нет уж, извини, подруга. Логика в твоих словах, может, и есть. Но образование и все связанное с ним – это вопрос исключительный, я в этом убежден. Ибо, когда жизнь юноши пребывает еще, так сказать, на стадии завязи, кто, как не учитель, несет ответственность за то, какой плод она принесет, ведь это под его присмотром происходит ее развитие? И разве совсем еще молодой человек может быть своим собственным наставником? Но самое горькое для меня заключается в том, что Хаффкрафф мог стать мне хорошим учителем, у него все было для этого. У него был талант, и я восхищался им! Да любой юнец в те годы охотно расстался бы с правым глазом, чтобы только стать похожим на этого худощавого, эксцентричного человека, в чьем огне остроумия любые, даже самые серьезные материи плясали и корчились, принимая причудливые очертания, и чей злой, насмешливый язык, бывало, одной фразой сдирал покровы напыщенности и фальши с чего угодно. И его резец был под стать языку: такой же гибкий и такой же бесстыдный. Но понимаешь, какое дело, – вообще-то он был трус, и разгадка его трусости крылась вот в чем: он жил на доходы с того, что презирал, за золото он без всякого стыда ваял в камне все те глупости и банальности, которые на словах жестоко высмеивал. Но как бы он взвился, если бы кто-нибудь бросил ему тогда обвинение в двуличии, – ведь он искренне считал, что насмешливость искупает все его грехи. Ибо он принадлежал к той породе сатирически настроенных художников, для которых главное – оставаться свободными, и ради этого они подвергают уничижительному осмеянию все, что их окружает. Такие люди, как правило, не нуждаются в аудитории, но если под руку попадется ученик, неважно, в состоянии он воспринять их слова или нет, то станут разглагольствовать и в его присутствии. Так было и со мной – от него я научился точности в обращении с резцом, заразился гибкой изобретательностью ума и склонностью к комическому. Но заодно с ними я усвоил поверхностную мизантропию и нигилизм, которые служили ему главным оправданием бессмысленной работы.

– Но разве учитель всеведущ? – деликатно осведомилась смерть. – И разве в любом образовании не наступает миг, когда ученики силой своего крепнущего разума должны оценить предел познаний учителя?

– Но как? Как я мог угадать правду, которую этот беспутный мастер на все стили скрывал от меня? Откуда мне было знать, что настоящие шедевры создают лишь те, кто, рискуя прослыть серьезным, смело столбит себе участок на территории Истины и твердо встает на него обеими ногами? Знай я об этом тогда, и у меня, возможно, явилось бы страстное желание закалить мой талант, превратить его в нечто по-настоящему редкое! Я расскажу тебе, как вышло, что я осознал, точнее, воочию увидел то преступление, которое Хаффкрафф совершил в отношении меня. Всякий учитель должен смотреть на своего ученика как на статую в процессе созидания. Любое воздействие на его ум должно быть подобно удару резца по камню – точно просчитанным и необходимым. Учитель может не обладать выдающимся талантом, но его ученик, чей разум он формирует с заботой и тщанием, усвоит, по крайней мере, методичность, последовательность и целеустремленность в работе, а значит, постигнет истинное значение искусства.

Но для небрежного гедониста Хаффкраффа я отнюдь не был подобен неоконченной статуей. Нет, я был для него скорее пробным камнем – куском дешевого песчаника из тех, что помещают обычно в мастерских для учеников: пусть-де оттачивают на нем технику, а то и хуже – «черновиком», на котором можно было испытать любую пришедшую в голову идею, а в случае неудачи бросить. Он и испытывал на мне все свои воззрения, чего бы они ни касались. Вот в чем его преступление, за которое я никогда не прощу старого негодяя, будь он трижды проклят! И вот тебе вся моя история – история того, как я сам стал мастером всех стилей, лоскутным талантом, в чем-то блестящим, а в чем-то и вовсе бессмысленным, – пригодным, короче говоря, лишь на то, чтобы провести всю жизнь в служении Гильдии.

После недолгого молчания смерть Хакла вздрогнула.

– Холодает, – буркнула она. Наклонившись вперед, она зажала одну рваную ноздрю большим пальцем с почерневшим ногтем и, высморкав из другой могильного червя, старательно раздавила его косточкой большого пальца ноги, обтянутой выпуклыми сухожилиями. – До чего же я не люблю, когда клиенты вот так обвиняют друг друга, – сказала она и грустно вздохнула. – От злости нашему делу никакой пользы.

Хакл тоже вздохнул и пожал плечами. В его вздохе ощущалась уступка. В движении плеч – упорство