Цвет из иных времен - Майкл Ши

– Вот же дерьмо, чего там бормочет этот старый пердун?

– На дорогах вроде этой путников поджидают грабители. – Он все так же смотрел вперед.

– Здравствуй, открытое небо! – воскликнул я. – Под твоим пологом я могу идти вперед вечно! Прощай, затхлый город, прощай, тяжкий труд, я не скоро вернусь к вам!

– Грабители стерегут такие дороги, как эта, изо дня в день, ведь здесь путнику некуда деться и любое тело легко углядеть издалека. У каждого можно отнять все, из чего он сделан, а дороги вроде этой лишь подогревают разбойничий аппетит к разным частям его тела. – Но он по-прежнему не смотрел на меня, и я решил, что буду отмалчиваться до тех пор, пока он не повернет ко мне голову.

Он продолжал:

– Какая горькая несправедливость. Мое существование и так почти не занимает места в этом мире. Иное дело молодые – их жизнь полна свободных углов, которые пропадают ни за грош. И все же именно на меня охотится проклятая Старая Карга, жалеет, вишь ты, клочка земли, на который я мог бы поставить ногу! Я слеп, я лыс, между кожей и костями у меня почти нет мяса, и все же она стережет меня, покушаясь на жалкий депозит часов, который еще остался у меня в этом мире.

Тут что-то испугало его еще сильнее – что это было, его собственные слова или какой-то звук, который он услышал, не знаю, но только он все же повернул голову и посмотрел на меня.

Он глядел на меня снизу вверх, прищурившись, и в его чертах отображался такой ужас, словно мое лицо было трещиной в высоком потолке, свидетельствовавшей о скором и неминуемом обрушении прямо ему на голову. Его слезящиеся глаза измеряли грозящую беду без всякой надежды на то, что ее удастся предотвратить словами.

– Здесь мы в опасности, – продолжал он. – За мной идут. Что я тебе сделал? Разве не прилагал я все силы к тому, чтобы пребывать лишь в самых невостребованных уголках твоего бытия? В его чуланах и на черных лестницах? Разве не ютился я в полуподвале?

– Решительно нет, – воскликнул я. – Ты вытеснил меня из парадной залы моей жизни! Ты обжирался на ее кухне, а потом, хрюкая, как свинья, завалился на кровать в хозяйской спальне.

Он снова взглянул вперед, и я понял, что он к чему-то прислушивается. Когда же заговорил, и его голос, и его взор были устремлены вдаль:

– Мое тело усыхает год от года. Кожа да кости, вот все, что от него осталось. Вершок да маленько. Кошка в подворотне, и та переступит и не заметит. Кому я мешаю? Но хватит болтать. Поворачивай. – От страха он все плотнее жался к колесу тележки, и все же без сопротивления продолжал идти за мной туда, куда идти явно боялся. Вот когда я понял, что он – моя собственность. Общеизвестно, что чары замыкания нередко содержат в себе оговорку о лишении свободы, и Замок становится принадлежностью Двери, на которую он навешен, – то есть, в нашем случае, моей принадлежностью.

Значит, настало время мне пожинать плоды моего долготерпения. При любой легальной сделке он покорно перейдет из рук в руки, как вещь. Я оглядел его с головы до ног. Немощный старый бродяга, ревматик со слезящимися глазами. Но, может быть, на новое заказное колесо для моей тележки хватит – а я и этого не мог позволить себе после того, что издержал на кузнеца. Тогда старое колесо можно будет распилить, а цепь снять неповрежденной, так что новый хозяин сможет водить старикашку на ней, как на поводке, – чем не дополнительная выгода? И все же меня грызли сомнения: где найти глупца, который согласится расстаться даже с такой скромной суммой ради того, чтобы приобрести старую развалину?

И вдруг, впереди нас, на обочине, я заметил худую женщину, она сидела у огня. На траве вокруг нее лежал багаж: сундуки, чемоданы, шкатулки, шляпные коробки, переметные сумы, ящики громоздились друг на друге – где целыми пирамидами, а где и более скромными этажерками. Старик сразу замолчал и скорчился за колесом моей тележки, продолжая меж тем покорно идти за ней.

Мы приближались к худощавой даме. У нее оказались черные глаза, бледное разочарованное лицо и длинный, как щель, узкогубый рот. Она заговорила первой:

– Чья это жизнь крадется в тени твоей собственной?

– Разве ты не видишь – это прикованный цепью старик.

– Да, теперь я его разглядела, – ответила незнакомка, – хотя его и заслоняет свечение твоей более сильной энергии. Я вижу, на цепи у него заклятие. Значит, эта немощная, дряхлая собственность так тебе дорога, что ты не хочешь отпустить ее? А может, это он не хочет тебя покинуть?

– Это он. Я владею им поневоле, он сам сделался моим пленником. Но поскольку взгляды на жизнь у нас с ним разные, да и бесед со мной он не жаждет, мотив его поступка до сих пор остается для меня загадкой.

– Вот как? – с прохладной вежливостью отреагировала незнакомка. Ее заметно расширившиеся черные зрачки обратились к старику. Тот прижался вплотную к неподвижному теперь колесу, взглянул на незнакомку в упор, но тут же упрямо уставился себе под ноги. Незнакомка тоже приопустила бледные веки. Но я ее уже раскусил: она положила глаз на мою собственность и отдаст все, чтобы только завладеть ею. Отвернувшись от старика, она пригласила меня присесть к огню, указывая на складной стул (раньше я его не видел).

– Обогрейся, друг мой, утро выдалось промозглое, – сказала она.

Я принял ее приглашение, стараясь излучать такую же ленивую доброжелательность, что и она, хотя сиденье стула обожгло мои ягодицы ледяным холодом и продолжало оставаться таковым все время, пока я сидел на нем, да и тепло костра ухитрялось как-то огибать мои протянутые к нему пальцы, принуждая совать их чуть не в самый огонь, отчего я не раз обжег их, но так и не согрел. Я похвалил удачно выбранное место для лагеря. Слишком близко к дороге, скромно ответила она. Тогда я сказал, что уединенным местам для отдыха предпочитаю именно людные придорожные стоянки.

– Мой друг, – отозвалась незнакомка, подаваясь вперед, – я бы хотела поговорить с тобой на тему, касающуюся тебя чрезвычайно близко, – о твоей собственности.

– Вы про мою тележку?

– Я про старика, – едва заметная гневная улыбка скользнула по ее губам, но тут же растаяла как дым, и подобно тому, как струя дыма втягивается в подвальное окно