Цвет из иных времен - Майкл Ши

Кирп испуганно оглянулся – на скалах никогда не бывает совсем безлюдно. Упомянутые четыре костяшки, которые еще не успели перейти из его рук в мои, он так быстро швырнул с утеса вниз, словно они вдруг превратились в раскаленные угли. Затем, злобно зыркнув на меня и на моего спутника, бросился наутек.

Помню лицо старикашки – единственное, на чем я мог сосредоточиться в своем отчаянии. Пружина его возмущения была, видимо, взведена до отказа, и он еще долго хлопал челюстью, но из всей его речи я запомнил лишь одно – решительное финальное ЗОНЦ, которое лязгнуло у меня над ухом, точно замок тюремной двери.

К тому времени способность отдавать себе отчет в происходящем почти вернулась ко мне, и я осознал, что сижу на траве, под деревом, обхватив руками колени. Мои ноги не делали больше попыток достичь старика, но это не значит, что ему не грозила опасность. Я сказал своему возмущенному сердцу:

– Немудрено, что ты так возбудилось. Ведь ты планировало провести сегодняшнюю ночь, путешествуя от звезды к звезде на крыльях зонца. А вместо этого тебе придется тащиться сейчас в кузню, потом искать себе ужин, а потом ночлег. У тебя только что украли волшебную ночь, возможно, одну из немногих, отмеренных тебе твоим календарем. – Сердце согласилось со мной и вспыхнуло ярким пламенем мести.

– Взгляни на этого старикашку, – попробовал я снова. – Вон он, скорчился прямо на земле, массирует свои кривые пальцы, торчащие из рваной обувки. Конечно, самодовольством и привычкой лезть не в свои дела этот старый козел превосходит многих, однако в остальном он ничуть не хуже всех тех, у кого старческая немощь отняла смысл бытия, наполнив их сердца злобой. Нет, никак нельзя отрицать, что он такой же человек, как все, а значит, как и все, имеет свои воззрения на жизнь… и свои ценности. Так, он одобряет образ жизни перипатетиков. Но не одобряет зонц и его почитателей.

– Пока он прикован к твоей тележке, – ответило мне сердце, – все будут считать его твоим рабом. А значит, никто не возмутится, если ты одним стремительным ударом отрубишь ему ногу.

– Глупое сердце! – принялся сурово отчитывать его я. – Забудь о том, что случилось. Считай, что тебе просто не суждено было получить этот зонц. Время все лечит. Этот нищий наверняка уже близится к концу своих дней. Так что скоро он сам избавит нас от себя.

И я бодро затопал на поиски кузнеца. Старику приходилось бежать за мной вприпрыжку.

Но наш развод не состоялся. Кузнец, дико ругаясь, изломал о стальную цепь два зубила и молот, не оставив на ней и царапины, после чего запросил с меня плату, равную стандартному гонорару за консультацию чародея, заявив, что все люди на свете, кроме тех, кто принадлежит к братству все делающих через одно место, обращаются сначала к волшебнику, чтобы тот снял заклятие, а уж потом к кузнецу. Старик радостно подтвердил, что да, мол, цепь заколдована, как он и говорил с самого начала. Однако, продолжал он напыщенно, обращаясь к кузнецу, беда нынешних людей в том, что они отвыкли слушать друг друга, так что никому ничего не объяснишь. Когда мы уже собирались уходить, он подарил кузнецу колоду карточек с моей тележки и вышел, радостно отказываясь взять щедрый подарок назад.

Весь следующий день я провел в поисках колеса вместо того, к которому был прикован старик, и с удивлением обнаружил, что оба колеса моей тележки уникальны и замены им нет. Оставался лишь один способ избавиться от него – радикальное хирургическое вмешательство; однако это была грязная работа, а мне не хотелось пачкать руки. И потому я решил немного подождать: вдруг да найдется какой-нибудь выход.

А между тем надо было зарабатывать на жизнь, и вот почему вышло так, что он стал ходить со мной по моему обычному торговому маршруту и скоро познакомился со всеми моими покупателями. Иные пришлись ему по душе, и он частенько объявлял им пятидесятипроцентную скидку со всех моих товаров, радостно навязывая их ни в чем не повинным людям при каждой встрече. Тех, кто ему не нравился, он полностью игнорировал и, пока я торговался с ними и мы били по рукам, слонялся где-нибудь в сторонке, насколько позволяла цепь, да еще и время от времени звучно пердел, словно подчеркивая, что никого поблизости не замечает.

Но это бы еще полбеды, хотя я, несомненно, близился к разорению, ибо мой тощий кошелек не долго вынес бы его столь активное участие в моих коммерческих делах. Однако на третью ночь, энергично совокупляясь с пригожей племянницей рыбной торговки, я вдруг увидел гадкого старикашку: скорчившись у входа в мою палатку – дальше его не пускала цепь, – он собрал вокруг себя зевак, а те дружно работали руками, не забывая придерживать открытой завесу на входе. Вот почему на заре я взялся за ручку тележки и покатил ее из города прочь, по северной дороге, полный решимости расстаться со стариком во что бы то ни стало. Он и так уже изгадил мне две отличные ночи и подпортил три потенциально приятных дня. Если я не приму меры сейчас, он совсем сведет мою жизнь на нет своими старческими претензиями.

И все же что-то не давало мне вынуть из ножен меч и нанести решительный удар. Слишком уж это было бы отвратительно. Он, конечно, мешал мне, как только мог, но ногу все же не отрубал. Так мы и ковыляли с ним по северной дороге – я вынашивал свой черный замысел, ощущая меж тем, что руки мои точно парализовало, а небо давит на меня сверху, словно тяжелый плоский камень.

Тем временем старикашка забеспокоился. Ему явно не нравилась окружающая нас местность, и он, решив, видимо, для начала прибегнуть к дипломатии, принялся ворчать: куда, мол, загнал нас этот идиот, неужели он позабыл про наших клиентов и так далее, словно я был соседом сверху, который, услышав ворчание, поймет намек. Но я продолжал оттачивать свой план.

Тогда ему пришлось обратиться ко мне напрямую, но и тут он продолжал смотреть перед собой, так что его слова долетали до меня как-то сбоку, словно и не от него:

– Поворачивай назад, в город. Длинные переходы лишают меня сил.

И тут до меня вдруг дошло: за все время, что мы связаны с ним, старик лишь дважды смотрел на меня прямо: в первый раз – во время паники, вызванной