Чадо из Майнкрафта - KWIL

командного пульта. Каждый рычаг был пронумерован, и рядом с каждым номером — корявая надпись на всеобщем. «Ворота главные». «Стрелы восток». «Стрелы запад». «Пушки». «Лава ров». «Големы — активация». «Големы — отбой». «Сирена». «Аварийное отключение».

— Он оставил инструкцию, — прошептала она. — Он оставил нам инструкцию. Он знал, что мы будем здесь. Знал, что нам понадобится помощь.

Винсент взял книгу, пролистал дальше. На последних страницах были другие записи. Не схемы. Не переводы. Просто текст. На всеобщем. Корявым почерком, с ошибками, но текст.

«Я не знаю, прочитает ли кто-то это. Я не знаю, вернусь ли я сюда. Я не знаю, жив ли я вообще. Но если вы читаете это — значит, я ушёл. Значит, я оставил вас. Я делал много плохого. Я убивал. Я разрушал. Я думал, что это игра. Теперь я знаю, что это не так. Я не могу исправить прошлое. Но я могу оставить вам это. Мои стены. Мои механизмы. Моих големов. Используйте их. Защищайтесь. Я не знаю, поможет ли это искупить то, что я сделал. Но это всё, что я могу дать. Простите меня, если сможете. Если нет — я понимаю. Я бы тоже не простил».

Винсент закрыл книгу. В зале было тихо. Изабель плакала — беззвучно, одними глазами. Герцог отвернулся к стене, сжимая кулаки. Даже эльфы, которые никогда не понимали Синего Великана, стояли молча, склонив головы.

— Он оставил нам не только стены, — сказал Винсент. — Он оставил нам себя. Того, кем он стал. Не того, кем он был.

* * *

Крепость ожила.

Следуя инструкциям из книги, Винсент и Хранители активировали механизмы. Стреломёты выдвинулись из бойниц. Лавовые рвы наполнились огнём — эльфийские маги нашли способ заново разжечь лаву, используя заклинания земли и пламени. Пушки были заряжены тем динамитом, что остался на складах. Големы, оплетённые плющом, были очищены и активированы. Они вставали один за другим, их глаза-угли загорались, и они выстраивались в боевые порядки, готовые защищать лес.

Эльфы, которые никогда не доверяли механизмам, теперь учились управлять ими. Хранители Рощ, привыкшие к лукам и магии, осваивали рычаги и кнопки. Аристократы Долгой Зари, которые никогда не опускались до физического труда, помогали таскать блоки и заряжать раздатчики. Даже Лорд Корней, чьи мысли длились столетиями, протянул свои корни к стенам и укрепил их, срастив обсидиан с живой древесиной.

А в центре крепости, в командном зале, на постаменте лежала книга. И каждый, кто проходил мимо, останавливался, чтобы прочитать последние строки, написанные корявым почерком. «Простите меня, если сможете». И многие, очень многие, читая эти слова, чувствовали, как в их сердцах что-то меняется. Не прощение — до прощения было ещё далеко. Но понимание. Признание того, что чудовище, которое они боялись и ненавидели, в конце концов оказалось способным на что-то, похожее на раскаяние.

На третий день подготовки на горизонте, за верхушками деревьев-стражей, поднялся дым. Тысячи дымов. Орда приближалась. И эльфийский лес, прекрасный и древний, готовился к битве, какой не видел со времён Войны Теней. На стенах крепости, плечом к плечу, стояли Хранители Рощ и люди — бывшие враги, ставшие союзниками. В их руках были луки и мечи, рычаги и кнопки. За их спинами возвышались обсидиановые стены, построенные тем, кого они когда-то проклинали. А впереди, затмевая горизонт, шла орда. И ей предстояло узнать, что даже самая большая волна может разбиться о камень. Если этот камень построен тем, кто когда-то был богом.

Глава 43

ГЛАВА 6. НАСЛЕДИЕ

Жека стоял на вершине маяка и смотрел вниз.

Внизу, насколько хватало глаз, раскинулся его город. Его мир. Его Лабиринт. Перестроенный, преображённый, но всё ещё хранящий в своих глубинах эхо древней демонической мощи. Отсюда, с высоты в сотню блоков, всё казалось игрушечным: обсидиановые стены, кварцевые мосты, лавовые рвы, марширующие големы. Но Жека знал: это не игрушки. Это реальность. Та самая реальность, которую он так долго отказывался признавать.

Прошёл почти год с тех пор, как он бежал из эльфийского леса. Почти год с тех пор, как он оставил Изабель, герцога и Винсента на растерзание эльфам. Почти год с тех пор, как голос его совести — или это был голос Сумеречного Монарха? — впервые заговорил с ним и заставил усомниться в том, что всё вокруг — игра. Год. Двенадцать месяцев. Триста шестьдесят пять дней. Он считал их, отмечал зарубками на обсидиановой стене, потому что в Лабиринте не было ни солнца, ни луны, ни смены дня и ночи. Только вечная тьма над головой и свет маяка, который никогда не гас.

За этот год он многое понял. Что он умер — по-настоящему, в своей комнате, среди пустых упаковок от чипсов и грязных футболок. Что мать, наверное, нашла его тело и плакала. Что все, кого он убил, были настоящими. Живыми. Чувствующими. Любящими. Что его руки, квадратные и синие, покрыты кровью. И что эту кровь не смыть. Её можно только принять. И попытаться искупить. Хотя он до сих пор не знал, возможно ли это.

Но знать — это одно. А действовать — совсем другое. И здесь, в тишине Лабиринта, вдали от мира, который он разрушал, действовать было трудно. Почти невозможно. Потому что каждый раз, когда он думал о возвращении, его охватывал страх. Не страх перед битвой — он всё ещё был игроком в душе, и битвы были ему знакомы. Страх перед тем, что он увидит. Перед лицами тех, кто выжил. Перед руинами, которые он оставил. Перед ненавистью, которую он заслужил.

— Ты снова думаешь о них, — сказала Герцогиня.

Она стояла рядом, как всегда. За этот год она стала больше, чем советником. Больше, чем другом. Она стала его совестью — внешней, отдельной от той, что звучала в его голове. Её присутствие успокаивало. Напоминало, что он не один. Что даже в этом проклятом Лабиринте есть кто-то, кто его понимает.

— Да, — ответил он. — О них. О тех, кого я оставил. Об Изабель. О герцоге. О Винсенте. Обо всех. Я думаю о них постоянно. Я не знаю, живы ли они. Не знаю, что с ними стало. Не знаю, проклинают ли они меня или уже забыли.

— Ты мог бы вернуться и узнать.

— Не могу. — Он покачал головой. — Пока не могу. Я не готов. Я слишком многое разрушил. Если я вернусь сейчас, они увидят во