Чадо из Майнкрафта - KWIL

Защищать? Помогать? Просить прощения? Он не знал. Знал только, что не сможет прятаться вечно. Что рано или поздно ему придётся выйти из Лабиринта и встретиться с теми, кого он оставил. И этот момент приближался. Медленно, но неумолимо. Как рассвет, который нельзя остановить. Даже если очень хочется.

— Я не знаю, — сказал он. — Но я надеюсь, что когда этот момент настанет, я буду готов. Что я смогу посмотреть им в глаза. Что я смогу сказать то, что должен сказать. И что они… что они хотя бы выслушают меня.

Герцогиня кивнула. Она ничего не ответила. Но её молчание было красноречивее любых слов. Оно говорило: «Я буду рядом. Когда ты будешь готов — я буду рядом». И это было именно то, что нужно было Жеке. Не обещание победы. Не гарантия прощения. Просто присутствие. Просто поддержка. Просто кто-то, кто верит в тебя, даже когда ты сам в себя не веришь. И, может быть, именно это и было самым ценным ресурсом, который он нашёл в Лабиринте. Не обсидиан. Не алмазы. Не энергия Великого Зерцала. А дружба. Настоящая, бескорыстная, незаслуженная дружба существа, которое он когда-то держал на поводке. Ирония была горькой. Но Жека научился принимать иронию. Как и всё остальное. Как правду. Как боль. Как надежду. Как саму жизнь. Которая, возможно, ещё не кончена.

Глава 44

ГЛАВА 7. МАРШ СМЕРТИ

Король Эдвард Шестой стоял на холме и смотрел, как умирает его королевство.

Внизу, насколько хватало глаз, раскинулся марш — бесконечная колонна людей, растянувшаяся на много миль. Полмиллиона душ. Триста тысяч солдат — всё, что осталось от великой армии, собранной для отражения гоблинской угрозы. Ещё двести тысяч беженцев: женщины, дети, старики. Они шли на восток, к Эренвальду, к единственной крепости, которая могла их защитить. Они шли уже неделю. И каждая миля этого пути была оплачена кровью.

Король был стар. Не годами — годами он был ещё крепок, седина лишь тронула его виски, а спина оставалась прямой. Но последние недели состарили его на десятилетия. Он видел, как пали его города. Видел, как его подданные, которых он поклялся защищать, умирали под когтями и зубами гоблинов. Видел, как его советники, его генералы, его друзья — люди, с которыми он делил трапезы и битвы, — падали один за другим. И теперь он стоял на холме, глядя на то, что осталось от его королевства, и чувствовал только одно. Усталость. Бесконечную, всепоглощающую усталость, которая шла не от тела — от души.

Рядом с ним стояли те, кто ещё остался. Королева Элинор, его жена — седая, величественная, с лицом, изрезанным морщинами скорби. Она не плакала. Она уже выплакала все слёзы за последние дни. Теперь она просто смотрела на колонну беженцев, и в её глазах была пустота. Принц Эдмунд, их единственный сын, — молодой, сильный, с горящими глазами, в которых ещё жила надежда. Он верил, что они дойдут. Что Эренвальд спасёт их. Что всё будет хорошо. Король смотрел на сына и не мог разделить его веру. Он слишком много видел. Слишком много потерял. Слишком хорошо знал, что надежда — это всего лишь отсрочка отчаяния.

Канцлер Эберхард, старый и высохший, как пергамент, стоял чуть поодаль, опираясь на посох. Рядом с ним — несколько выживших генералов, чьи лица были мрачны. И маг Игнациус, придворный чародей, чья борода была опалена, а мантия изорвана. Он потратил почти все свои силы, прикрывая отступление, и теперь едва держался на ногах. Но он всё ещё был здесь. Всё ещё сражался.

— Сколько ещё до Эренвальда? — спросил король, не оборачиваясь.

— Три дня, — ответил канцлер. — Может быть, четыре. Если нас не задержат.

— Они нас задержат, — сказал король. — Они всегда нас задерживают.

И словно в ответ на его слова, где-то в хвосте колонны раздались крики. Не обычные крики — те уже стали привычными, фоновыми, как шум ветра или дождя. Это были крики атаки. Гоблины снова ударили.

Они нападали каждый день. Иногда — мелкими группами, по нескольку десятков, которые просто бросались на крайних беженцев, хватали кого-нибудь и убегали. Иногда — большими отрядами, которые пытались прорвать строй и вклиниться в колонну. Армия отбивалась. Армия всегда отбивалась. Но каждая атака уносила десятки, сотни жизней. И каждая потеря делала колонну слабее. Медленнее. Уязвимее.

Король смотрел, как его солдаты — те, что ещё могли сражаться, — бегут к месту атаки. Слышал лязг металла, крики ярости и боли. Видел, как загораются факелы. Прошло полчаса. Атака была отбита. Но когда дым рассеялся, колонна стала короче ещё на несколько сотен человек.

— Мы не дойдём, — тихо сказал кто-то за спиной короля.

Он обернулся. Это был молодой офицер, почти мальчик, чьё лицо было покрыто грязью и кровью. Он смотрел на короля, и в его глазах не было ни страха, ни упрёка. Только усталость. Такая же, как у всех.

— Мы дойдём, — ответил король. — Мы должны дойти. Эренвальд ждёт нас. Там стены. Там армия. Там спасение.

Он говорил это не потому, что верил. Он говорил это потому, что должен был. Потому что если он перестанет верить — кто тогда поведёт их? Кто тогда скажет им, что всё будет хорошо, даже если всё никогда не будет хорошо? Король знал, что его слова — ложь. Знал, что Эренвальд может не выдержать осады. Знал, что гоблинов слишком много, а людей слишком мало. Но он продолжал говорить. Потому что правда была слишком страшной. А ложь давала надежду. А надежда давала силы сделать ещё один шаг.

Они шли весь день. К вечеру разбили лагерь прямо на дороге — ни у кого не было сил ставить палатки, разводить костры. Люди падали на землю и засыпали там, где упали. Часовые стояли по периметру, вглядываясь в темноту. Где-то в лесу, окружавшем дорогу, мерцали жёлтые огоньки. Сотни, тысячи жёлтых огоньков. Глаза гоблинов. Они ждали. Они всегда ждали. Они знали, что люди устали, что люди голодны, что люди на пределе. Они просто ждали момента, когда можно будет ударить.

И тогда на дорогу опустился туман.

Он появился ниоткуда — густой, белёсый, пахнущий сыростью и чем-то ещё, сладковатым и тошнотворным. Он стелился по земле, заползал под одежду, проникал в лёгкие. Люди начинали кашлять, тереть глаза. Часовые, стоявшие на постах, вдруг замолкали — и больше не отвечали на оклики.