В холод - Нелл Уайт-Смит

показавшимся необъятным. Без всякого сомнения, он располагался на самом верху города, ведь накрывал его купол, созданный из органической плоти. В нем угадывались сводчатые кости, напоминавшие ребра, крепившиеся к осевой кости, изогнутой над залом, словно сам небосвод.

В дальнем краю находилась небольшая, на десяток ступеней лестница. Она никуда не вела. На третьей ступени от верха на троне сидел мужчина, на несколько ступеней ниже него на коленях стояли девушка и юноша. За спиной каждого возвышалось по паре охранников, державших у их голов пистолеты. У них есть огнестрельное оружие. Наверное, от черных искателей, которые погибали здесь сотнями и, кто как, были вооружены. Они изучали нас. Они изучали нас.

А рядом с лестницей стоял снегоходный голем. Не живой, само собой, просто его механическое тело. То самое, какое я видел внутри Великого Мертвеца. Вот кто убил существо, чей труп я нашел, вот кто открыл щель в груди мертвого Отца Черных Локомотивов. Именно поэтому Великий Мертвец лежал странно, спиной по направлению движения, — он устроился удобно, чтобы выпустить его. Его, великого. Его, первооткрывателя Хрустального Ока. Того, кем я не смог стать.

Пока мы приближались к авве, я чувствовал концентрированное внимание невидимых мне механоидов, направленное на немногих присутствующих. Никто из народа города не хотел показываться здесь, видимо боясь проклятий, которые я наложу на них взглядом. Они боялись, что я отравлю их безумием, если только на них посмотрю. Но они все следили через ликру, впитывая буквально каждую вибрацию от шагов ведущих меня вперед охранников. Это их дело. Их город. Их.

Мне позволили снова упасть на колени, я ничему не противился. Только посмотрел на девушку на лестнице. Да, это она приходила ко мне ночью, и волосы у нее были не багровыми, совсем нет. Черными, как и у всех здесь. Но я не мог смотреть на нее без странной боли в груди. Словно я виноват в том, что скоро произойдет. Словно ее судьба изменилась бы, будь здесь не я, приди сюда не я. Окажись здесь кто-то другой. Кто-то еще сильней. Она получила бы другое будущее.

— Ты пришел сюда как часть экспедиции по поиску Хрустального Ока? — спросил меня механоид наверху, очевидно авва.

— Это верно, — ответил я.

И здесь я не нужен, как не нужен в городе, откуда вышел. Как все-таки похожи эти две точки — конца и начала. Какие они душные, какие тесные и какие скучные. Какие они одинокие тут, прямо тут, в середине груди. Я проиграл все. Я проиграл. Окончательно.

— Какие цели у твоей экспедиции?

— Топливо. Хрустальное Око — это источник полезных ископаемых. Топливо… нужно нашим спонсорам.

— Что будет, если твоя экспедиция исчезнет?

— Она стоит очень дорого. За нами пошлют спасателей, но для новой потребуется собирать деньги с самого начала. Это долго. Несколько лет.

— Вот и все, мои дети, — сказал мужчина, обращаясь к юноше и девушке, стоявшим на ступенях лестницы.

Они дышали быстро и отрывисто, но спины держали ровно и не опускали глаз. Они были в чем-то уверены. В чем-то страстно, ярко уверены и сейчас, оставались при своей точке зрения, хотя увидели достаточно развенчивающих ее доказательств. Я ухмыльнулся. Хорошие дети, я тоже не отступился ни от одной странной мысли в голове. И вот мы тут. Делим смерть на троих. В самом удивительном месте идущего мира. В сердце тайны. Душе истины. Холоде.

— Я буду говорить с вами по отдельности и начну со своего сына. — Авва посмотрел на юношу, и я понял, что он важнее для него, чем я и любые мои жертвы, вся наша борьба, те многие смерти, что мы оставили позади. Ему все равно. Юноша встал и, сопровождаемый охранниками, готовыми стать палачами, поднялся на верхнюю ступень лестницы.

— Мой сын, — начал авва, обращаясь к нему снизу вверх, — этого мужчину не били и не пытали голодом здесь. Напротив, ему оказали помощь. Утром я подослал к нему мастера Орлока для того, чтобы тот подкупом уговорил его произнести угодную мне речь, но этот мужчина отказался от благ для себя. Он понимает, что его сегодня убьют, и уверенно свидетельствует о цели своей экспедиции. Потому что это — правда. Так неужели же ты и теперь продолжишь преступать свой долг ученика и сына, идти против воли аввы и своего отца и говорить о том, что Хрустальному Оку надлежит открыться миру? Говори, но обдумай свои слова, потому как бунт против города карается только смертью.

— Я принял решение, отец. Хрустальное Око должен открыться.

Я думал, в него выстрелят, но его обезглавили одним мощным ударом меча, который одетый в черное мужчина, стоявший до сих пор в тени, держал при себе обнаженным. Когда механическая голова юноши заплясала по ступеням лестницы, девушка, нужно думать его сестра, закричала совершенно отчаянно. Я поднял на нее взгляд, словно бы только проснувшись, — я не понимал, как в одном крике может существовать столько боли. Столько глубокого горя. Столько честности. Жизни.

И я вспомнил, как она приходила ко мне ночью. Как умоляла подползти ближе к двери, чтобы она мне передала ключ от цепей, ожидавших меня, от карцера, куда меня скоро посадят. Чтобы я освободил себя сам и вышел, когда услышу шум, и бежал вперед до тех пор, пока меня не встретят. Но я ничего не сделал. Так бывает. У каждого тела есть предел. Я, кажется, в этот раз достиг своего. И холод отнял у меня волю.

— Дочь, — тяжелым голосом позвал ее авва, и девушка воззрилась на него с холодной ненавистью во взгляде, — теперь свое слово должна сказать ты. Прошу тебя, подумай о том, что мертвые ничего не способны добиться. И если ты хочешь вести за собой город, принять его под свою руку однажды, сегодня ты должна остаться в живых.

Девушка ощерилась, показывая длинный ряд острых механических зубов.

— Что мне сказать… — прервал ее авва, уже по одному предшествовавшему этому оскалу напряжению понявший ее ответ, — что мне сказать твоей матери, которая молится за тебя, не вставая с колен, твоему сыну, который лежит в колыбели, не зная о твоем предательстве, тому народу, который любит тебя, даже видя, что ты натворила?

— Скажи им, что наш город должен расти, но он уперся в лед, который сотнями лет наращивал вокруг себя, желая защититься от мира. Скажи им, что наш народ рождает больных детей, потому что ликра его потеряла силы очищаться без механоидов из внешнего мира. Скажи им, что мир слишком большой. Чтобы противостоять ему всему,