В холод - Нелл Уайт-Смит

нам нужны союзники, а союзникам придется платить, и эта цена становится выше с каждым поколением, ведь народ наш с каждым поколением слабее. Скажи им это, отец, а когда тебя спросят, почему ты меня убил, ответь им, чтобы никто не мог обвинить тебя: «Моя дочь знала, на что шла».

Я будто снова проснулся и посмотрел на нее. Я не интересовался политическими играми этого города, но я впервые увидел их мир как полное отражение своего. Настолько полное и четкое, что на мгновение решил, что уснул и все вокруг — аллегорический сон, морок, куда погрузил меня мозг, желая показать мой последний выбор в этом мире. Причину моей смерти. Изнеможения, гибели. Поражения.

Потому что я знал, на что шел. Шел по лестнице из трупов тех, кто знал, на что шел. Я заранее, еще только начиная этот путь, согласился на то, что сам стану очередным трупом под ногой кого-то другого. Просто был абсолютно уверен, что выживу. Что я удачливее, сильнее, умнее, опытнее. В конце концов, что холод любит меня. Полюбит больше остальных, и эта любовь будет абсолютна, она никогда не кончится. Потому что я особенный. Потому что мое место на самом верху, на той же лестнице сплошь из мертвых тел, как у этого аввы.

И что сказать, мне повезло — в этой лестнице нет тел моих собственных детей. Но случись, что мне предложили бы выбор, я ответил бы как они, я ответил бы за них так же, как эта девушка, которой я намечтал багровые волосы. И мне не нужен другой ответ.

Но вдруг никакой лестницы нет? Вдруг всё — огромное кольцо нашего горького мира, и, поднимаясь, я одновременно спускаюсь к подножью, и, удаляясь, я одновременно приближаюсь к самому его сердцу? Я бессилен хоть что-то с этим сделать, потому я не знаю, на что иду? Никто из тех, кто умер по дороге сюда, не знал, на что шел. И эта девочка, эта смелая, глупая девочка, поднявшая восстание ради того, чтобы открыть город объединенной экспедиции, бесстрашная девочка, уже сейчас положившая своего новорожденного сына куда-то внутрь этой лестницы из обмороженных трупов…

— Ты не знала, на что ты шла! Ты никогда, никогда не можешь этого знать, ты дура! — кричал я, обвиняя себя. — Эгоистичная, глупая тварь! Самовлюбленная дура! Остановись!

На меня посмотрел тот, кого называли мастером Орлоком. Точнее, взгляды сошлись на мне, но его единственный проник прямо мне в душу. Он нашел там то важное, что тщетно искал долгие бессонные ночи я сам. Он обратился к авве, встав между мною и ним:

— Мой господин, авва города не знает страха перед врагом, не знает боли перед ранением, не знает холода перед снегом. Только три вещи нашего мира сильнее аввы Хрустального Ока. Авва должен быть слаб перед законом, — мастер Орлок говорил спокойно, распевно, словно священник, красиво опуская голос до бархатистого баса на особенно важных для него словах, — слаб перед искусством, особенно хулящим его и очерняющим, и… — он сделал паузу перед последней частью формулы, известной каждому здесь, но для меня совершенно новой, — перед Сотворителем. Судьба вашего сына решена, пусть судьбу дочери решит господь этого мира и холод.

— Ты хочешь, — ответил спустя длительную паузу авва, оставив позади собственное желание схватиться за протянутую ниточку, за предложенную возможность не идти до конца, — чтобы ее кровь не легла на мои руки. Ты милосерден. Но не должен я обвинять холод в том, что плохо воспитал своих детей и те восстали против меня.

— Мой господин, они могут быть правы. Их грех в восстании против мастера. Они должны умереть за этот грех, но необязательно сегодня и на этой лестнице. Пусть пришедшего чужака испытает холод. Пусть Сотворитель решит, жить ему или нет. Пусть он умрет, если умрет, и спасется, если спасется. И если он останется жить, по любым причинам, то вы отпустите свою дочь, и вы уступите ей место на лестнице. И когда она откроет город для экспедиции этого мужчины, подде́ржите на лестнице ее ногу.

— Твои слова я не в праве принять, — ответил тихо авва, — потому что один этот мужчина дошел из всей экспедиции, остальные мертвы, как донесли мне наши скауты. Сам он все равно что мертв, только благодаря нашим врачам продлена его жизнь, чтобы он свидетельствовал перед нами о своих целях. Разве я останусь аввой Хрустального Ока, если решения, невыносимой тяжестью давящие на меня, буду перекладывать на холод? Нет, мастер Орлок, я буду трусом, если сложу с себя бремя, удушающее меня, а трусу не место среди живых.

— Сотворитель сделает то, что захочет, — властно и громко произнес мастер Орлок, как-то по-особенному выпрямившись, со вдохом впустив в свое тело что-то большее, что-то горнее, что-то противное мне. — Решая, что заранее победил, ты ставишь себя выше бога. Ты выше бога, авва Хрустального Ока?

Авва мрачно промолчал. Не ответил. Отвернулся.

Но меня схватили и поволокли спиной вперед, очевидно действуя по его молчаливому знаку. Я смотрел только на эту глупую девушку на верхней ступени лестницы. Безрассудную, почти святую девушку на верхней ступени лестницы, с ней на двоих у нас была теперь одна удача и звезда. Одна на двоих. Теперь я жил для нее.

Глава 50

Рейхар

Тринадцатый день экспедиции

Ледяные пустоши

Ясно

Сестра Заката умерла у меня на руках. Мы не успели буквально на несколько часов, чтобы спасти ее. А она держалась, сохраняя жизнь в тех крохах ликры, еще остававшихся у нее, и требовалось обладать совершенно превосходным талантом хозяйки Нейнарр, чтобы чувствовать эту жизнь. Чувствовать, когда любой другой на ее месте решил бы, что дирижабль мертв, и бросил за него сражаться.

Думая о ней, я поднялся на борт Сестры Восхода и поспешил вперед. Я не спал уже третий день и забыл, когда ел в последний раз. С того самого момента, когда мы с Сестрой Восхода покинули базовый лагерь, я не останавливался ни на одну секунду, постоянно держа в голове эту бедную девушку, Лейну, мною преданную. Она запретила себя называть сокращенным именем, но мне не удавалось отказаться от этого в своей голове.

Я повторял, повторял и повторял это имя, словно оно оберегом защищало меня от катастрофы. Словно оно одно имело значение, удерживало внутри меня жизнь, и я был благословлен молиться ему вместо Сотворителя, потому что я искуплю хоть часть своих ошибок, если вернусь, если сдержу свое обещание.

Я не