Орден Разбитого глаза - Брент Уикс

class="p1">«Кинжал – против красного выцветка?» Ей бы хотелось иметь более весомые шансы – но все равно будет приятно иметь хоть какую-то поддержку, если она не успеет извлечь люксин до того, как Андросс набросится на нее.

– Прежде чем мы объявим заседание открытым, – проговорила Белая, – боюсь, у меня для вас печальное известие. Наша подруга и соратница, Арис Гринвейл, сегодня вечером умерла во время родов.

– Орхолам, смилуйся над нами! – воскликнула Оранжевая, поднеся ладонь ко рту.

– Нет, нет, нет… – бормотала Джия Толвер. Под-красная была ее кузиной.

– Что произошло? – спросил Андросс Гайл.

Белая покачала головой:

– Хирургеоны говорят, что она казалась необычно напряженной, словно бы знала, что что-то не так, но не хотела говорить. Все ее мысли были о ребенке – она назвала его Бен-Они, «Сын моей боли». Услышав его первый крик, она обняла его, поглядела куда-то вдаль и упала без чувств. И после этого уже не приходила в сознание.

– Проклятие, – проговорила Делара Оранжевая с неподдельной скорбью. – Говорила я ей, что нельзя бесконечно рожать детей!

– Все мы служим так, как считаем лучшим, – тихо произнес Андросс.

Эти слова несли утешение, и на мгновение Каррис поверила ему. Она уже забыла, что, прежде чем стать отвратительным пауком, этот человек обладал харизмой, почти не уступавшей харизме его сына. Каррис изумленно поглядела на него. «Неужели красный выцветок способен сохранять такую маску? Возможно, горе для них тоже разновидность страсти…»

Члены Спектра вслед за Белой принялись читать молитву об усопших, и Каррис нашла некоторое успокоение в мерном ритме накатывающихся, как волны, строф.

«Смерть во время родов…» Она вспомнила, как рожала сама. Эта боль… Каррис и сама едва не умерла тогда, и какое-то время после этого желала смерти. А потом осознала, что ненавидит не себя – она ненавидела свою слабость. И тогда она вернулась и начала все заново: вступила в Черную гвардию, стала храброй.

«И тем не менее ты сбежала от этого ребенка. И убегаешь до сих пор». Ей до сих пор становилось дурно при одной мысли о нем. Каррис ничего не рассказала Гэвину, даже когда тот раскрыл перед ней все свои самые постыдные секреты. Он подставил ей беззащитное горло – а она обнимала его и слушала так, будто сама была чиста!

Ее ребенок (это был мальчик – ей сказали случайно, она не хотела этого знать) сейчас был где-то там, в чащобах Кровавого Леса, прямо на пути армии выцветков…

У нее засосало под ложечкой. «Ты не можешь вечно убегать, Каррис».

– Прошу прощения, что вынужден нарушить вашу скорбь, – сказал Андросс Гайл, дождавшись, пока они закончат молиться, – однако, как мы все знаем, эти критические времена не дают нам передышки, как бы мы в ней ни нуждались.

– Во имя Орхолама, Андросс! – рявкнула Делара. – Давайте уже выкладывайте, что у вас там.

Каррис невольно схватилась за кинжал в своем кармане. «Так говорить с красным выцветком… все равно что высечь искру над грудой пороха!»

Однако Андросс лишь печально улыбнулся.

– Делара, я виноват перед вами, – проговорил он. – Я был с вами груб, порой даже жесток… Вам многое довелось перенести за эти последние месяцы, а я лишь делал ваше бремя тяжелее, вместо того чтобы облегчить его. Я прошу у вас прощения.

Вначале Каррис решила, что он насмехается. Приняла его слова за самодовольный ледяной сарказм, высказываемый с непроницаемым лицом. Тем не менее жесты Красного люкслорда были плавными, а тон вполне искренним.

Кто-то откинулся на спинку стула, и скрип прозвучал в комнате с громкостью мушкетного выстрела. Андросс Гайл опустил взгляд на свои руки, как будто охваченный стыдом.

– Эти последние годы дались мне нелегко. Я видел, как тают мои силы. Я перестал извлекать, чтобы сохранить здравый рассудок, – это было все равно что перекрыть изливающийся на меня поток Орхоламова величия. Я жил в темноте. От темноты мне было плохо физически, а затем она превратилась в темноту нравственную. Я думал только о себе. Я был несправедлив с вами, мои собратья-Цвета, и дурно обошелся с теми, кто был мне наиболее близок: с моим последним оставшимся сыном и моей женой. И вот они оба отняты у меня! Моя жена вкусила Освобождение – против моей воли, тайно, поскольку она боялась – и совершенно справедливо, – что я не дам на это разрешения. А когда я потерял моего последнего сына…

Его голос пресекся. Андросс замолчал. Он поднял голову и повернул свои очки в сторону Белой.

– Мы с вами много лет соперничали, – с грустью произнес он. – И все эти годы я противился вашей мудрости. Годами мой ореол был на грани прорыва. Я приучил себя носить перчатки и темные очки, защищаясь не только от света, но также и от ваших взглядов. Чтобы вы не знали, насколько я близок к этому огню.

Он набрал в грудь воздуха, и Каррис инстинктивно стиснула кинжал, готовясь к тому, что он может в любой момент спрыгнуть с кресла и начать убивать.

– Настало время рассказать всю правду! – объявил Андросс.

Каррис расставила ноги пошире, по обе стороны стула, чтобы можно было мгновенно вскочить. Андросс принялся стягивать свои длинные перчатки.

– Как ни стыдно мне это признавать, на нашем последнем совещании я был на грани срыва. Когда мы молились о чуде, у меня было лишь с горчичное зерно веры, что Орхолам действительно способен что-то сделать для нас… Для меня. – Он поднял голову. В каждой черточке его лица сквозило напряжение. – Но сегодня я пришел сказать вам, что Орхолам не только могуч, но и добр! Я заснул с молитвой, веря, что ничто не в силах меня спасти, готовый по пробуждении покончить с собой. Но я увидел сон. И во сне Орхолам поведал мне, что, как бы я ни был стар и дряхл, Он более велик, чем мои слабости. Мои недостатки лишь придают Ему величия! И вся Его мощь предназначена для того, чтобы спасать. Мы – всего-навсего глиняные сосуды, но мы можем послужить к Его славе, и Он даст нам сил, дабы мы исполнили Его волю.

Стащив перчатки, Андросс швырнул их перед собой на стол. Потом откинул свой капюшон.

– Я молился, я спал и видел сон, я слышал голос – и я перерожден!

Он распахнул плащ и скинул его на стул, потом снял темные очки и положил перед собой.

Каррис знала, что Андроссу сейчас должно быть шестьдесят с чем-то лет (понимая, что им суждено умереть молодыми, извлекатели обычно рано женились и старались как можно скорее обзавестись детьми),