Спящие холмы - Ирина Владимировна Скидневская

class="p1">— Теперь Вонючка мне проходу не даёт, насмехается при людях. Её, мол, не интересуют слабые мужчины. И ещё это, особенно унизительное… Как там? А! Ты, говорит, Морда, ненадёжен, как лакмусовая проба.

— Чего?

— Она раньше химию изучала.

— Ненадёжен, — раздражённо повторил Пит. — Тебе не надоело с ней валандаться?

Мардишер закатил тоскующие глаза.

— А то ли ты её не видел? Рыба-прилипала…

— Да, с бабами тяжело, — согласился Пит, который сам постоянно отбивался и прятался от женщин. — Слышь?

— Ну?

— Не пойму, как такое может быть, чтоб покойники среди живых разгуливали? Встал из гроба и пошёл! Я, как его увидел, сам чуть концы не отдал…

Нахлынувшие воспоминания удручали Мардишера не меньше, чем Пита. Он вздохнул, почесался.

— Колдовство это, Пит. Поганое колдовство. Ну их всех.

— И где он сейчас?

— Кто?

— Воскресший!

— А чёрт его знает. Только что шагал, глазами лупал… я замешкался… ну, в связи с физиологическими неприятностями… потом смотрю, нет его! Не поверишь, впервые в жизни обрадовался полиции. Может, они его и спугнули.

А может, Вонючка, подумал Пит. Визжала как резаная.

— А кошка?

— Какая кошка?

— Которая из второго гроба выскочила!

— Не видел, — угрюмо сказал Мардишер. — Может, крыса? Там крыс до чёрта. Ты, главное, помалкивай, Пит, а то не видать нам потом ни пивка, ни солнышка. Закроют или свезут вперёд ногами, что ещё вероятнее.

— Да что мы сделали?! Ты бутылки собирал, я к матери ходил!

— Ничего не сделали! Только церемониться не станут, понял? Что ты кому докажешь?

— Тебя же отпустили! Пойду в полицию, расскажу, что я там был…

— По своей воле в полицию? Э-э, брат… Ты, видать, сильно головой об овраг ударился. — Мардишер смотрел на Пита как на недоумка. — Постой… Ты что, ничего не знаешь? Тут весь город на ушах стоит. Тот самый начальник, который меня допрашивал, поехал на кладбище, ну, чтоб по новой там всё обшарить, полез в открытую могилу, прикинь? А плита — раз, и захлопнулась.

Пит, испуганно таращась, выругался.

— И что?!

— И всё. С концами. Крышка из железного дерева, не откроешь. — Мардишер быстро огляделся по сторонам и заговорил тише: — Я думаю на дно залечь, Пит, переждать. Шепнул мне на ухо один добрый человечек, что у начальника этого, Яра Пороха, в команде родной брат и лучший друг. Вот и представь, как они теперь землю будут рыть. Порвут всех в клочья.

Пит затряс головой.

— Не-не, я тут ни при чём…

— Тебя никто и не спросит, если будешь сидеть тихо и не полезешь со своими дурацкими признаниями. Не высовывайся, понял? Не подводи меня под лжесвидетельство. Я же подписался, что мы с Вонючкой только вдвоём там были.

— Ладно, — пробурчал Пит. — Ты сказал, Порох? Мы с Николасом ему дом перестраивали, у него жена больная.

— Лёгок на помине твой дружок, — процедил Мардишер, глядя на дорогу. — Ишь ты, вырядился. Ещё бы зонт взял.

По узкому тротуару, легко перепрыгивая через лужи, действительно, шёл Николас — с большим букетом ромашек, в своём единственном, хорошо выглаженном чёрном костюме. Наверное, на семейное торжество торопится, подумал Пит, вон как сияет, не идёт, а летит… Николас был на удивление правильным человеком, любил жену, детей, и даже тёщу искренне называл мамой. Ребята из бригады частенько подтрунивали над ним и заманивали на кутежи в день получки, но никакие насмешки и соблазны не могли поколебать его твёрдую, как скалу, добродетель.

Пит рад был отвлечься от невесёлых дум. Когда Николас поравнялся с ними, он встал, разминая затёкшие ноги.

— Здравствуй, Николас.

Тот в ответ что-то буркнул и хотел пройти мимо, но Пит загородил ему дорогу. Совсем недавно этот здоровенный рыжеволосый парень был его лучшим другом, а теперь отводит глаза…

— Постой-ка. Не делай вид, будто мы не знакомы. Или ты меня стыдишься, а?

— Не начинай, Пит…

— Да ладно, говори… разве я нежная девица?

— Я не стыжусь тебя, — сдержанно произнес Николас, — мне за тебя больно. Болтаешься по улицам, как бездомный, водишься со всякой швалью. — Он кивнул на Мардишера, который без тени смущения следил за их разговором. — Я не узнаю тебя нынешнего, вот и прохожу мимо.

— Тогда и я скажу, Николас. Чтоб ты знал. Без стройки моя жизнь сразу стала интереснее. Я больше не надрываюсь с утра до ночи и не умираю от страха, что могу потерять эту треклятую работу. Я свободен, понимаешь?

— Что дала тебе твоя свобода? — сдерживая охвативший его гнев, сказал Николас. — Одни утраты. День за днём ты разрушаешь свою жизнь и при этом твердишь, что она удалась. Кого ты хочешь обмануть, бывший каменщик, Питер-бродяга?

Пит дёрнулся, будто ему отдавили ногу.

— Я в любой момент могу всё исправить!

Николас кивнул.

— Конечно, Пит. Начни с малого и прямо сейчас. Верни свой глаз.

Он обогнул неподвижно стоящего Пита и пошёл по улице.

Мардишер присвистнул.

— По больному бьёт приятель!

— Заткнись, — угрюмо отрезал Пит. — Тебя не касается. Бывай…

2

Пит шёл по улице Тружеников, имеющей, как все улочки предместий, небольшой уклон. Когда живёшь на холмах, неизбежно окажешься или наверху, или внизу. Внизу очутиться проще, гораздо труднее карабкаться вверх. Он свободен, но тогда куда он сейчас идёт — раздавленный и напуганный? Он больше не мог себя обманывать. Николас прав, список потерь за последние полгода был ужасающим: любовь, сбережения, работа, зрение, мать, дом, дружба… Да ещё полиция на хвосте из-за того, что случилось на кладбище. Осталось только в тюрьму попасть. Или к янтарщикам в лапы. Нет, надо найти опору, без неё не подняться. И нельзя впадать в отчаяние, иначе конец.

Была у него одна зацепка, одно старое правило, которое всегда выручало: найти свою цель и бить в неё. Бить, пока не попадёшь, пусть даже всё вокруг горит и дымится… Начать с малого, вернуть глаз? Звучит неплохо… Пит зажмурился, но слеза предательски покатилась по лицу.

…До изнеможения бродил он по предместьям, исколесил множество улиц и проулков, даже поднялся к кованым решёткам, преграждавшим путь в Верхний город, куда без специальных пропусков доступ был закрыт — смотрел на красивые автомобили, выезжавшие из раздвижных ворот, на сидевших в них хорошо одетых, уверенных в себе людей. И всё это время с нарастающим отчаянием ждал, искал знак, который дала бы ему судьба, намёк на то, что же теперь делать.

В поздних сумерках он вышел на окраину и сел передохнуть на автобусной остановке, устроенной на перепутье. Раскисшая грунтовая дорога вела к его мельнице, другая, с